Откинувшись в кресле, Адриан пристально посмотрел на секретаря. Ему показалось, что под маской раболепства и страха его лицо скрывает злорадство и насмешливость. Он ведь тоже знает об ответе Никиаса.

Адриан впился в него глазами и, по мере того, как лицо раба бледнело, злобная ненависть все больше охватывала откупщика.

— Подойди, — сказал он, — наклонись.

Он широко откинул руку и тяжело ударил раба ладонью по щеке.

От удара остался красный след с резко выступившими багровыми отпечатками украшавших пальцы Адриана перстней. От толчка голова раба откачнулась. Адриан вскочил. Его охватило бешенство.

— Ты уклоняешься?

Он ударил кулаком по лицу с такой силой, что раб упал. Задыхающимся голосом Адриан кричал:

— Встань, негодяй! Ты притворяешься? Ты избалован!

Он несколько раз ударил раба ногой, мешая подняться.

Резкие движения утомили его. Он задохнулся, почувствовал острую боль в сердце, опустился в кресло и шумно дышал открытым ртом.

Секретарь стоял около стола, сотрясаясь мелкой дрожью, не вытирая окровавленного лица, с губой, рассеченной тяжелым ударом сафьянового башмака. Находившиеся в комнате рабы затаили дыхание: гнев господина мог обрушиться и на них.

Постепенно успокаиваясь, Адриан мрачно сказал:

— Домоправителя! — И, не оборачиваясь, приказал тому, качнув головой в сторону секретаря: — Дать ему сто плетей и не жалеть кожи.

Несколько рабов подошли к секретарю. Тот поклонился и указал на стол.

— Благородный господин, вот письма, которые ты приказал мне написать.

Адриан только теперь вспомнил о них.

— Подай.

Тот почти прошептал:

— Я боюсь их испортить, — у меня испачканы руки.

Адриан мельком оглядел изуродованное лицо, измазанные кровью руки и скривил лицо:

— Уведите его, он внушает мне отвращение.

Крик Адриана в таблинуме и вид вышедшего оттуда избитого секретаря распространили трепет по всему дому. Рабы молчали, клиенты, сидевшие в прихожей, разговаривали шепотом, посетители прощались друг с другом и уходили, «е дожидаясь, чтобы о них доложили: в таблинум не следовало теперь входить. Оставались только вызванные Адрианом лица — они не смели уйти, но надеялись, что он не пожелает сегодня разговаривать с ними. Они ошиблись. Другой секретарь вышел из кабинета и шепотом передал приказание рабу. В таблинум одного за другим стали вызывать финансовых агентов Адриана, явившихся с отчетами об исполненных ими поручениях.

Неожиданно прибыл Люций. Его сопровождали несколько центурионов, и сам он был одет в платье претора, менявшее его фигуру. Он казался более молодым и бодрым, выпрямился, сделался как будто выше, и движения, несмотря на его тучность, были отчетливыми и легкими.

Все ожидавшие приема встали — римский сановник был господином в каждом доме, куда он входил как гость. Адриан вышел навстречу и, пропуская претора вперед себя, пригласил в таблинум. Рядом с твердо шагавшим Люцием, он, в своей широкой и слишком пышной одежде, казался непомерно толстым и обрюзгшим.

Перемена в Люции произвела впечатление на откупщика. Он понял, что начинается настоящая война, и претор отправляется к своим легионам. Помимо обычного скрытого завистливого чувства к патрицианскому происхождению Люция и страха перед его влиянием и связями, Адриан испытывал теперь к нему то особенное уважение, которое вызывает к себе сильная власть, и некоторую гордость, как у всякого римлянина при виде полководца, олицетворяющего железное могущество римского народа.

Адриан спросил Люция, не желает ли он вина, и, когда тот отказался, махнул рукой, приказав рабам выйти.

— Я приехал, — начал Люций, — чтобы проститься с тобой. Мои ожидания сбылись: в Риме, наконец, поняли, какую громадную опасность представляет для нас Понтийское царство. С некоторым опозданием поняли, может быть. Три года тому назад война была бы закончена просто, теперь на Понтийском престоле сидит Митридат VI [129] , уже показавший нам, что бороться с ним будет нелегко. Он протягивает руки к Вифинии и Каппадокии и постепенно подчиняет себе северные скифские племена. Несомненно, он захватит и Колхиду, а Херсонес — я могу сообщить это тебе, как римлянину, — уже заключил с ним союз для борьбы против Палака. Командовать объединенными войсками будет Диофант — он прекрасный полководец, и у него хорошие солдаты. В том, что они разобьют скифов, я не сомневаюсь. Не сомневаюсь также и в том, что сейчас же вслед за этим Херсонес окажется под властью Митридата. Весьма возможно, что, если мы не начнем действовать теперь же, борьба с ним окажется очень затруднительной для нас.

— Ты думаешь, что теперь военные действия против Понта могли бы закончиться быстро?

— Да, если бы сюда было послано достаточное количество легионов. Но, к несчастью, окончательное решение еще не принято. Они только думают над этим. В настоящее время я забочусь больше всего о том, чтобы дипломатическими путями мешать развитию Понта. Пока, к счастью, нам это удается довольно хорошо. Можно надеяться, что на престолах Каппадокии и Вифинии окажутся наши ставленники. А один из них, Никомед, наш самый преданный друг, — ведь он существует исключительно благодаря римской помощи. Чтобы война могла произойти теперь же или в очень близком будущем — мало вероятно. Но хорошо и то, что о ней начинают думать в Сенате. Мои письма, кажется, подействовали, наконец. Но все же там больше заботятся о войне с Югуртой и из-за этого могут надолго отложить операции против Митридата.