Надо в усадьбе разворачивать пункт санобработки: основанная масса добровольцев — больные да калечные. А ещё — вороватые. Дворник сразу взвился:

— Нельзя пускать! Покрадут, пожгут, поломают! Отребье и подонки.

Значит надо их как-то… ограничить в свободе перемещения. Но тащить в Рябиновку кучу рассадников инфекции и криминала «as is»… такого нахлебаюсь…

Ещё нужно пополнять здешнюю дворню, ещё нужно нанимать артель для строительства на подворье, закупать материалы для ремонта…

Все эти дела я на Терентия сваливаю. В конце концов он пожаловался:

— Господине, беда у меня: не слушают меня слуги.

— Не понял. Ты же сам говорил — холоп потомственный. Твои предки полтораста лет боярским подворьем в Киеве управляли! Неужто не выучился слуг нерадивых наказывать? Вот Ноготок, скажи ему — ослушник под кнутом покричит да ума-разума и наберётся.

— То-то и оно, что полтораста лет… У нас все знали — какое у кого место. Бывало, конечно, кто-то лениться или гонор какой… Но — редко. Один-два на усадьбу — можно и посечь. А тут они все… против меня. По-хорошему говоришь — считают слабостью, наглеют. По-плохому — злобятся, гадят исподтишка, друг друга покрывают да за моей спиной насмехаются. Каверзу какую мне учинить — уже за доблесть почитают. Да я, боярич, не об себе — дело-то не делается! А начну прижимать всерьёз — как бы красного петуха не подпустили. Может, ты кого из своих слуг управителем поставишь? А то… как бы ущерба имению твоему не приключилось.

Слабаком оказался? Привык на готовеньком, по традиции, «как с дедов-прадедов»? Потомственный начальник, хоть и раб. А сам подмять толпу под себя не умеет?

— А с чего дворня на тебя въелась?

— Ну… Прежние, которые боярыни, привыкли жить вольно, неспешно, нога за ногу. А вы теперь их гоняете. Я гоняю. По нуждам вашим. Опять же — годы мои невелики. А подчиняться… без сивой бороды… Про цену, за меня на торгу плаченую, знают и завидуют люто. А главное: чужой я здесь. Не местный. Над говором моим насмехаются…

Я задумчиво оглядел своих людей. Ноготок придрёмывает. А ему-то что? Скажут пороть — будет пороть. Чарджи тоже сидит с закрытыми глазами. Он опять в усадьбе не ночевал. Ох, нарвётся инал по… по самое нехочу. Николай насторожено глянул на дворника. Набор дворни идёт «по знакомству». Почти все — по рекомендациям двух местных деятелей в моём окружении: Николая и дворника. С них и спрос. А ещё спрос с Акима — он принимает людей. Он и формулирует:

— Дворовых перепорть всех. Не «за что», а «почему» — по воле господина. Через три дня повторить. За круговую поруку. Ещё через три дня — кто не поумнеет. А на место Терентия… я из своих, из рябиновских мужичка поставлю. А ты, Ванька, на ус намотай — слабоват твой ключник оказался. Не умеешь ты ещё в людях понимать. Хотя конечно — откуда тебе в такие-то годы…

— Благодарствую, Аким Яныч, на добром слове, на отеческой науке. А сделаем мы так… Нынче вытопить баню. Местные, и ты, Терентий — тоже, моются и бреются. Наголо. Везде. Сами и добровольно. Все. Мужики и бабы. Кто вольный, но без «доброй воли» — уходит с подворья. Чимахай, присмотришь, чтобы лишнего не унесли. Ивашко, Ноготок — приглядите если кто буянить начнёт. Кто невольник и вякнет — тридцать плетей. После — перед Никодимом чтоб попросил обрить его. Сам-то уже не сможет. Кто снова откажется — повторить вдвое. Плетей.

— И чего с такими?

— Всего. Давненько мы на здешнее кладбище ничего не возили, попу кладбищенскому за требы не платили. Надо, надо поддержать церковь нашу православную вкладом посильным.

Когда я начинаю скалиться по-волчьи — народ предпочитает сваливать без задержки.

Начали расходиться. Тут Чарджи притормозил Терентия. Дождался пока уйдут остальные и, по-прежнему не открывая глаз, сообщил мне свою точку зрения:

— Будет Терентий — лысый меж лысыми. Но чужаком — останется. Мы из города уйдём — за ним силы никакой нет. Съедят его.

— Чарджи, не тяни. Открой глазки, джигит постельный, да говори толком.

Торк открыл глаза, томно потянулся, ухмыльнулся по-котячьи после крынки сметаны. Данная мною характеристика была, явно, воспринята им как комплимент.

— Кто хозяйке промеж ляжек заправляет, тот и дворней управляет. Надо чтобы он (кивок в сторону Терентия) с боярыней побаловался. Да громко — чтобы всё подворье слышало.

Терентий немедленно пошёл пятнами. С напряжением, будто против воли, кивнул.

— Ну… да… у нас так и было… Несколько раз. Только наоборот. Которая по боярина постели лазает, та и слугам указывает. Но… Не буду я! У меня жена венчанная есть! Похабщина это всё!

Усмешка Чарджи стала ещё шире.

— А тебя и не спрашивают. Ты — раб. Твоё дело — слово господское исполнить. Скажет боярич «суй» — будешь совать. Да постараешься так засадить, чтобы боярыня от этого вопила на весь двор. Понял, холоп?

— Постой Чарджи, а что, моего или Акимова слова — для дворни мало?

— Не, не мало. Пока вы тут. Вот поживёте в городе годика два-три-пять. Станете местными… а пока вы так, набродь. Пришли-ушли. Может, и не вернётесь. Даже и слова боярыни — не хватит. Особенно — такой. Передумала, забыла… А вот если она его в… в постельные джигиты возьмёт… Он ей ночью напоёт, напомнит… Дворня-то поопасается да зауважает. Так-то крепче получается.