И ишо – развлечение. В первый же день говорит Долмаша ворожее-то:

– А что, матушка, ведь мы самый первый ебака в царствии нашем, аль нет?

– А это мы сейчас узнаем.

Свистнула в два пальца по-разбойничьи, и в тот же миг в окошко ворон чёрный влетел, тот самый, что нянюшку мою заклевал. Долмаша и спрашивает:

– Скажи мне, ворон, птица вещая: кто наипервейший ебака в царствии нашем?

– Знамо дело, ты. Ведь ты всяку бабу насмерть заетить могёшь.

Вот что ни день стал Долмаша ворона вызывать, чтобы вопрос этот самый ему задать. И всякий раз один ответ был. Да только однажды по-иному тот каркнул:

– Знатный ты ебака, ничё сказать нельзя. Да только есть один против тебя сильнейший.

– Как же сильнейший? Нешто его елда смертоносней моей?

– Да не смертоносней, а только ты елдою своей кого угодно на небеса лишь отправить можешь, а он ихнюю сестру заживо за облака вознесёт и обратно воротит.

Осерчал тут Долмаша, оборотился так, что залупой с ног боярчика сбил, что к ей приставлен был. Хвать ворона за шею:

– А ну сказывай, как сего супостата прозвание?

– Еська.

(Улыбнулся про себя Еська, это услышавши, но голосом ничё не сказал.)

Долмаша в сердцах так сжал ворона, что только косточки хрустнули. Он падаль в сторону отшвырнул и повелел Еську изловить и пред царски очи привесть? Чё эт с тобою?

(А это Еська закашлялся, чтоб усмешки своей не выдать.)

Ну и, знамо дело, поймали Еську. Да ты слухаешь аль нет?

(Куды там не слухать! Еська аж поперхнулся. Да ишо б не поперхнуться, коли кого-то заместо тебя на казнь лютую схватили! А царица дале продолжает.)

Привели его пред очи Долмашины:

– Никак ты Еська-злодей?

– Прости, кормилец, а только никакого злодейства я за собою не знаю.

– Да нешто это не злодейство – поперёк царского путя становиться?

– Да что ты! Зачем это я буду тебе помеху творить?

– А коли так, то признавайся, как это ты баб к небесам возносишь?

– А это, царь-батюшка, проще простого. Надобно только самому воспарить. А уж она с елды моей, небось, не сорвётся. Да и не ведаю я, честно тебе сказать: кто из нас кого подымает. Может и так статься, что это она воспаряет и меня через мандушку свою до небесных высот возвышает.

– Ан врёшь. Как же ж бы ты теперя перед нашими очами стоял, коли б с ими совместно помирал?

– Так мы ж опосля так же союзно и наземь ворочаемся. Да ты не бось: от ентого дела ишо никто не помер, а вот позабыть весь мир на время – нам с вашею сестрою очень даже запросто.

– С какою такою сестрою?

– Да с обычною. Ведь ты хучь и царского роду, а всё – бабьего племени.

Смекнула ворожея проклятая, что он помимо чар видит сущность Долмашину. Кинулася наземь да как завопит:

– Нешто не видать тебе, царь-батюшка, что насмехается он над твоим величием? Повели-ка его сказнить казнью лютою, чтоб другим-прочим неповадно было.

Он и повелел. Вот ведь как она дитя невинное околдовала!

Закопали Еську живьём и камнем привалили, да не простым, а заветным. Откатить его нельзя ни человеку, ни зверю, а лишь можно сдвинуть, на себя потянув. Только на того, кто это сделать удумает, камень накатится и раздавит напрочь.

Всё это я видала своими глазами, сама никому, окроме колдовки проклятой, невидимая. А она, как никто не слышит, всё шепнуть норовит: гляди, мол, как моя плоть твою одолевает.

Только раз встал Долмаша с постели, а елды-то и не видать почти – заместо её нос до полу свешивается. Ну радости! Тогда-то он и издал указ, чтобы колосьям боли не чинить. Но не это само главно.

Вот сидит Долмаша на троне, нос на подставочку особую уложен. И вдруг в мою сторону глазки скосил:

– Никак нянюшка моя любимая воротилася! Где ж ты доселе пропадала-то?

Счастливей того дня в жизни моей не бывало: пущай не признал он во мне мать родную, но хоть увидел, по щёчке себя гладить дал да в плечико цаловать!

Злодейка весь-то день змеёю шипела. И едва удалился Долмаша в опочивальню, подскочила да как плюнет мне в глаза. Я только «ой» – и свет божий враз затмился. А она ишо слова заветные сказала, и перенеслася я на самый край царствия нашего. С тех пор и брожу так вот. Уж сколько раз пыталась я хоть ощупкой ко дворцу воротиться, да всё нечистый дух отводит.

Выслушал Еська рассказ и говорит:

– А ведь сын твой не того наказал.

– Как так?

Еська и признался, кто он есть. А после говорит: