— Мы здорово развлечемся! — кричала она. — Возьму тебя в Диснейленд. Устроюсь туда работать — добрую принцессу играть или еще что-нибудь. И ты все время сможешь там быть со мной, тебе же нравится Мики Маус?! Там нам будет лучше, вот увидишь… Я тебе игрушек надарю, сколько твоим опекунам в жизни не купить, придуркам несчастным.

Говоря все это, она расшвыривала вещи по комнате.

— Я сама позабочусь о своем ребенке, мать вашу, скоты! — Что-то ударилось в стену и разбилось. — Будьте вы прокляты!

Наконец все было загружено в машину: пластиковые пакеты в багажнике, на заднем сиденье и у меня под ногами.

— Здорово? — спросила она, открывая банку пива.

— Да, м-м, — все так же в одно слово пробубнил я и зевнул, задирая голову в небо, затянутое густыми непроницаемыми тучами. Машина съехала задом с потрескавшегося тротуара. Насекомые и пыль клубились в свете фар точно сталкивающиеся метеориты.

— Ты мой — и только мой. И катись они все в задницу, будут меня учить, как жить. — Желтые огни дежурных фонарей прощально подмигнули с веранды. — Платить чертовой бебиситтерше по четыре доллара в час — да мне в жизни не заработать таких чаевых в этом сраном городишке. Пошли они к черту.

Она ударила кулаком по панели управления, и я вздрогнул.

— Зато нам пришел почтовый перевод на двести долларов. — Она ухмылялась, уставившись в ветровое стекло, затем повернулась ко мне с загадочным выражением. — И знаешь от кого? — Я промолчал. — Ты просто не поверишь — кто мог выслать нам эти две сотни, — рассмеялась она. — Единственная вещь на свете, которую твой дед ненавидит больше, чем нераскаявшуюся грешницу вроде меня… — она ударила себя в грудь, — это чертово правительство, которое все время учит людей, что им делать со своей жизнью, деньгами и детьми. И самые назойливые учителя — это соцработники. Господь внушил ему к ним особую ненависть.

Небо сгущало краски, в нем не было ни проблеска — а, может, его просто заслонили горы, обступившие нас по сторонам.

— Один пытался пробраться к нему в дом, кто-то, видите ли, настучал на него: видели, как он порол Ноа, моего братца… а после этого выступает перед народом с проповедями, ему жертвуют деньги на храм и все прочее… — Она тряхнула рукой, будто обожглась. — После этого служанку уволили и больше никого из посторонних, особенно чиновников, на порог не пускали. — Она расхохоталась так, что от смеха на несколько секунд уткнулась в баранку.

Тонкое бледно-голубое свечение прорезалось в небе перед нами. Мои дедушка с бабушкой — то есть папа и мама моих приемных родителей, жившие далеко на севере, накупили мне на Рождество столько сластей, что маме — моей приемной маме — пришлось их припрятать.

— Как, думаешь, мне удалось забрать тебя от них, малыш? — Она взъерошила мои волосы. — Социальные работники вызвали его, чтобы он подписал бумаги. Как на собаку в приемнике. Одна подпись — и тебя забирают к каким-то неисправимым грешникам, и усыновляют, украв у меня навсегда.

Она порылась в нагрудном кармане джинсовой куртки, выудив оттуда зажигалку.

— Да разрази его гром — чтобы он дал правительству украсть своего единокровного… — Сигарета гневно задрожала в ее рту. — Он тут же нанял адвоката, купил одежду и выложил, сколько надо, чтобы забрать тебя — а до этого не раскошелился даже на пеленку, чертов сукин сын! — Она сунула сигарету за ухо. — И катись они все — сами как-нибудь справимся. — Она снова стала скрести пальцами у меня в затылке. — Мы же одна команда… ты да я… и никто у меня моего не отнимет.

Я вдруг зевнул. Она полезла в другой карман.

— Устал? Не спи, мне без тебя будет скучно. — Она сунула мне комочек фольги. — Разверни, только осторожно. — Я раскатал плотный шарик, внутри которого оказались маленькие синие таблетки. — Возьми одну… нет, тебе будет многовато, откуси половинку.

— Это лекарство? — Я катал таблетки по серебряной фольге. Совсем как те, которые запирали в шкафчик над холодильником в моем прежнем доме, и непохожие на большие жевательные таблетки, которыми меня угощали взрослые.

— Да, это такое лекарство… делай, что мама говорит — кусай половину.

Я раскусил. Таблетка хрустнула, наполнив рот меловой горечью. Язык тут же высунулся наружу.

— Глотай, свинья! — Она зажала мне рот ладонью. — Ну же, чертов ребенок!

Я попытался вытолкнуть горькие крошки и невольно сглотнул.

— Все?

Я кивнул.

— Остальные сюда — я тоже закинусь. — Она забрала таблетки, попутно забросив одну себе в рот и сунув остаток в карман. — Сейчас увидишь, как будет здорово. — Ухмыляясь, она погладила меня по голове. — Видишь, я же забочусь о тебе — что бы они тебе про меня не говорили. Мне ведь было всего четырнадцать, и я, может, где и недоглядела, но с тобой же невозможно было сладить — орал, как безумный. — Она выдернула сигарету из-за уха и воткнула в губы. — Ты был просто одержимый… — она потрепала меня по плечу и странно улыбнулась.