Она со вздохом подсадила меня. Я отдернул ногу:

— Вода кусается!

— Мне что, деда позвать?

— Хорошо, хорошо! — завизжал я.

— Считаю до трех — и зову.

На счет «два» я уже был в ванной. Слезы хлынули и смешались с кипятком.

— Горячо? Не жарче адского огня. Представляешь, там какие муки. Ну-ка, ставь вторую ногу!

— Очень горячо!

— Ваше преподобие! — позвала она.

У меня началась истерика. Он держала меня в ванной точно котенка, пытающегося выпрыгнуть за борт.

На лестнице послышались шаги. Мы дружно повернули головы к двери.

Он вошел вместе с потоком прохладного воздуха. Я замер, сразу перестав брыкаться. Ничего не сказав, бабушка вышла, закрыв за собой дверь.

Глаза его были такими же чистыми и жгучими, как горячая вода с хлоркой, в которой я стоял.

— Сядь.

Я немедленно погрузился в воду по шею. Он склонился надо мной.

— Руки, — раздался суровый приказ.

Я выставил руки над водой, и он связал их шнурком, висевшим на крючках для полотенец.

— И пусть я услышу еще один звук, Джеремая, тогда ты пожалеешь о дне, в который родился. — Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

Подо мной как будто разожгли костер. Но к этому времени я уже ушел от боли. Я снова был с мамой в Лас-Вегасе, мы выиграли кучу денег. Она была так счастлива, все время тискала меня и говорила о том, какие мы хорошие и чистые.

Я запустил руки в жгучую воду и легонько потер кровавое пятно. И, словно чернила ручки-невидимки, оно стало таять на глазах.

— Убью! — рычала мама сквозь его пальцы.

— Сынок, я не смогу так долго ее держать, поэтому тебе лучше уйти.

Я подумал, как здорово было бы, если бы раковина была большой, как бабушкина ванна, чтобы я мог забраться туда целиком — меня бы никто не видел, и я спокойно закончил бы дело.

— Ты слышишь? — воскликнул он.

Я вытащил сорочку, ту самую, белую, с оборками-кружевцами, развернул и выставил напоказ.

— Смотрите, получилось! Все сошло!

Вода стекала с мокрого белья, образуя большую лужу под стулом.

Все стояли и смотрели, как вода капает и брызгает на пол.

Я развернул сорочку перед ними: кровь сошла, но бледное пятно все равно просвечивало на том месте, где пролилась моя кровь.

Мать завопила вновь, пиная Джексона босыми пятками и вырываясь на свободу.

Я стоял, застыв, выставив перед собой трусы и сорочку, словно старая леди — свое вязание на спицах, пока она рвалась ко мне, как собака с цепи.

— Ты всегда норовил прибрать к рукам мои вещи! — вопила она, и, умудрившись схватить настольную лампу, швырнула в меня.

Я опять увидел, как в замедленной съемке, летящий мне в лицо предмет, и непостижимым образом успел спрыгнуть с кресла, когда лампа ударилась в зеркало над раковиной. Брызги стекла и воды ударили фонтаном.

Я приземлился на пол на карачках, точно лягушка. Надо мной нависло ее лицо, забрызганное красным. Рука Джексона снова зажимала ей рот, голубые глаза крутились в глазницах точно мраморные шарики.

— Отбеливатель не всегда помогает, — оправдываясь, сказал я.

— Уходи, — процедил он, удерживая ее из последних сил — извивающуюся судорожно, со стоном.

Вскочив, я отправился за перегородку и бережно положил купленную им белую сорочку на кровать. Рукава впереди я скрестил точно на погребальном саване, положенном на крышку гроба разрезанного на части ребенка.

Потом пошел в «детскую» — выделенный мне угол в трейлере, собрал джинсы, майку, кроссовки, только без носков, и снял куртку с вешалки, которую Джексон специально соорудил мне по росту, чтобы можно было дотянуться.

Я прошел мимо них. Она уже повернулась к нему и остывала в объятиях — Джексон по-прежнему не выпуская Сару из рук, но голова ее уже покоилась на его груди. Мне они не сказали ни слова.

Джексон молчаливо кивнул на дверь.

Я перешагнул зеркальный осколок, в котором отразилось забрызганное кровью лицо с черными енотовыми глазами, рот измазан помадой точно на клоунском лице, — точно как у нее.

Но это было мое лицо. Лицо человека, который должен уйти.

— Пока, — шепнул я и ушел.

На улице было не то чтобы слишком, но холодно. Еще темно. Единственным источником света служили разбитые окна трейлера: мы были далеко от стоянки. Черными хребтами динозавров высились надо мной Голубые горы. Оттуда был слышен стрекот цикад и шорох ночных зверей. За окнами трейлера метнулись тени.