— Если же нет, отдай ее нам. Сейчас. Пока она послушна и не спит. Пусть знает, что делаем мы с ней.

— Я…

Старик пожал плечами и разогнул локоть. Женщина сползла на траву и упала, с откинутой головой и неловко разбросанными ногами. Выцветшая рубаха перекрутилась, ворот врезался в горло, мешая дышать, но лицо по-прежнему было неподвижным и спокойным.

— Это вам нужно, когда за стенами беснуются тойры? Берите! Вот вам сладкое, низкие неразумные твари.

Отступил на шаг, скрещивая на груди руки. Глаза пристально смотрели на тройку жрецов, плечи были неподвижны, но пробегающая по лицу тень показывала, как подергивается от ярости щека.

Целитель всхлипнул невнятно, опустился на колени, свободной рукой дергая ворот женской рубахи. Другой прижимал к себе коробку, и Пастух рассмеялся:

— Оставь свою тварь. Думаешь совершить мужское, орудуя одной рукой?

Ткач оттолкнул Целителя, хватая княгиню за плечи. И Жнец, поколебавшись, склонился, закрывая от Пастуха лежащую. Четверо, пыхтя и мешая друг другу, вцепились в женскую одежду, дергая ремень на поясе и шнурки на воротнике рубашки. И только Видящий не смотрел вниз, где на зеленой траве смешались обтянутые светлым шелком плечи и спины. Его глаза не отрывались от лица Пастуха, а Пастух не видел изучающего взгляда, все так же дергая щекой, стоял, не в силах отвернуться от того, что происходило у его ног. И когда Целитель, бормоча, стал неловко задирать свой хитон, оголяя жилистое бедро и белое колено, раздался крик:

— Хватит!

Целя под ребра ногой в кожаной сандалии, Пастух ударил, и Целитель упал на бок, прикрывая коробкой низ живота. Варака внутри запрыгала, скребя когтями и скрипуче визжа.

Тяжело дыша, Пастух расшвырял оторопевших жрецов, и снова подхватывая княгиню, встал, с ненавистью прожигая глазами отступивших мужчин.

— Она — моя!

Видящий улыбнулся, будто знал, что так и будет, и незаметно отойдя за куст, смежил веки, спрятал руки в широкие рукава и сосредоточился. Красивые, резко очерченные губы еле заметно шевелились.

— Мы сильны, покуда мы вместе, — Пастух говорил медленно, будто с детьми, окидывая растрепанных жрецов фальшиво-отеческим взглядом, — слышите там за стенами? Мы должны быть осторожны. Пусть тойры перепьются. И знайте, мать темнота не бросает своих детей. Тириты в пути уже несколько дней. Мы не только успокоим быков, но, медленно пытая, казним всех непокорных, изведем семьи под корень. Сделаем так…

Видящий перебил, не дожидаясь, когда жрецы станут кивать, признавая правоту главного:

— Это все так. Но она — твоя? Ты сказал это сам.

В тишине стало слышно, как безостановочно трудятся пчелы, чтоб мед в вечной купели не пересыхал. Пастух колебался. Надо солгать им, что девка станет общей, как и было обещано. Пусть все успокоится и тогда…

Но близкое будущее встало в голове, насмехаясь над фальшивыми словами. Все успокоится. А после он заберет ее себе на глазах у жрецов. И станет жить дальше, боясь пригубить из кубка или съесть из своей тарелки? Выходит — отдать девку? Но тогда получится — он испугался. Покажет страх и каждый захочет занять его место.

Он обвел глазами жадное лицо Целителя, покрытое каплями пота, худые скулы Охотника, затененные подвесками из перьев, круглые щеки Жнеца, расписанные охряными завитками. Перевел взгляд на длинные пальца Ткача, которые тот сплетал и расплетал, елозя по вышитому плащу. И напротив, чуть отдельно от четверых — змеиная усмешка на губах Видящего невидимое.

Остается одно — настоять на своем и победить.

Но в глубине сознания шевелилась растерянность, переходящая в липкий страх. Так давно не приходилось ему открыто подтверждать свою власть… Гнездо подбиралось из жрецов, что хоть и жили каждый сам для себя, но всегда действовали рука об руку, преумножая тьму. Им нечего было делить. Никогда. А тем более женщин.

Он прижал Хаидэ к себе, отступил, окунаясь спиной в световой столб. На виду остались плечи и кисти рук, как белые клешни на талии и груди женщины. Да размытый блин широкого лица.

— Я сказал это сам и не отступаю от своих слов. Она моя.

Еще один шаг назад…

Целитель заскрипел зубами, сжимая в потных пальцах коробку. И застыл, когда его ушей достиг еле слышный шепот из-за спины:

— Уходит. С ней. И смеется над твоими желаниями, жрец темноты.

Ничего не видя от ярости, кроме белых рук на женской груди, Целитель поддел непослушным пальцем замочек коробки. Перехватил скользкое тельце, скребущее кожу острыми когтями. И швырнул скрипящий верткий комок в лицо Пастуху, в надменное, смеющееся лицо.

Размахивая лапами, варака пролетела через тонкий слой дымки, упала брюхом на плечо Пастуха, заскрипела и резко изогнувшись, вцепилась иголками зубов в основание толстой шеи. Жрец тяжело осел, роняя свою добычу. Пальцы, скрючиваясь, загребли горсти травы, обрывая короткие стебли.

Целитель недоуменно оглядел пустую коробку и, размахнувшись, отшвырнул ее от себя, будто боялся — укусит.

А Видящий продолжал плести свою собственную паутину.

— Ткач, Жнец, возьмите женщину. Целитель, проверь выход в комнату ковров. Если откроется — унесем туда.