— Помни, ты теперь мой. Клялся. А если нарушишь клятву, и хоть раз ляжешь с ней, я все расскажу отцу.

— Пройди так, чтоб тебя не увидели, — ответил Техути.

Заперев за девочкой дверь, кинулся снова на постель, теплую от возни. Выругался шепотом.

Снова все криво! Княгиня поманила властью и знатностью, и почти уже все сложилось, даже видения были ему. Так нет, все полетело кувырком. Канария со своими капризами. И вот вскоре явится ее муж. А теперь еще эта! Был бы он горожанином, солидным и почтенным, взял Алкиною в жены, и она сидела бы на пиру, сверкая драгоценными камнями в золотых оправах. Юная и сочная, жаркая. Богатая знатная жена.

— Господин Техути, — робкий голос за шторой вырвал его из мечтаний, — господин, хозяйка ищет тебя. Она сердится.

— Скажи, я сменю одежду и скоро приду.

Сел, отпихивая скомканные покрывала. Спину ломило и глаза закрывались от усталости. Но вставая, вспомнил, как жадно прижималась к нему девочка, и усмехнулся, злорадствуя. Волнуйся, Канария, трепещи, думая о наслаждении уродливым телом черного демона. А в это время собственная дочь раздвигает ноги, приглашая твоего любовника в свою нетронутую глубину. И ты — оплевана. Жаль, что не узнаешь, никогда не узнаешь.

В маленькой комнате с голыми белеными стенами Хаидэ в сотый раз перебрала мелочи в сумке, аккуратно развесила на крючках выстиранную походную одежду, разложила на столике купленные у Хетиса сласти — сушеные финики, инжир и вяленые ломтики яблок. Проверила, свежая ли в кувшине вода. И села, положив руки на стол, перед узким окном, в котором виден был кусочек синего, быстро темнеющего неба.

Пустой вечер, Техути не придет. Она уже не знает, любит ли его, ее сердце устало мучиться мелкими дрязгами и несправедливыми обвинениями. Но когда подступает ночь, просыпается тоска тела. Никто и никогда не брал ее так нежно, так сильно, никто не волновал ее кожу, как делают это его пальцы. С ним она забывает, что были другие мужчины, то отвратительное их множество, слитое в памяти в многорукое многоглазое существо с тысячью жадных глоток и торчащих корней. Память о них, как медленный тяжелый вкус напитка, которым потчевал ее Теренций, чтоб пробудить жадность к любовным играм. Держалась и не уходила. А кроме этого вкуса, что может вспомнить она — о любви? Девичьи расспросы, секреты, что поверяла ей Ахатта, рассказывая об Исме Ловком. Чужая любовь, что вытолкала ее собственную, тогда только нарождающуюся…Нуба. Его большое тело, ее приказание, и то, как она ничего не почувствовала, отдавая себя на тихом вечернем песке. А когда он, мудрый ее защитник, хотел подарить ей первое счастье телесной любви, что сделала она тогда? Накричала, сверкая глазами, обвинила в похоти. Не позволила. Глупая дикая коза! А потом был Теренций, жаркие и темные ночи ее сладкой мести. Сладкой для обоих. — А темнота была только для нее, потому что все было там, а любви не было.

И вот появился Техути и, взяв ее в ладони, как цветок, поднял к самому небу, показывая, смотри, как бывает. Как торжествующе ярко, как радостно и чудесно, между телами, что смыкаются и размыкаются, вдруг рождается целый огромный мир, поднимается, ширясь и раскрываясь, разбрасывая в стороны упругие лепестки счастья.

Показал. Приживил к себе, как садовник приращивает ветку персика к дикому деревцу. А теперь ей приходится платить. С ним происходит что-то. Она не умеет закрывать глаза. Видит. Но кто расскажет, что именно она видит? Может быть, это просто уходит его любовь? Может быть, она всегда уходит вот так — любимый не просто холоден, но еще и становится груб, придирчив и, что скрывать, совершает дрянные поступки, не достойные человека. А может быть, она сидит тут и надумывает себе от тоски всякие страсти? Жаль нет Фитии, или Цез, обе были молодыми и любили. Но она — одна.

В узкую дверь кто-то поскребся, и Хаидэ вздрогнула, улыбаясь с надеждой. Это он! Пришел, истосковался, а она тут думает всякую ерунду.

— Ты не заснула там, степнячка? — Хетис говорил негромко и сладко.

— Чего тебе? — Хаидэ встала перед закрытой дверью.

— Открой, а? Не обижу. Поговорить бы.

Хаидэ нащупала ножны на поясе и откинула засов, раскрывая двери. Хетис, в новом хитоне, что топорщился над волосатыми коленями, быстро оглядел через ее плечо пустую комнату. И тесня, вошел, прикрывая за собой двери. По-хозяйски прошел к столику, водрузил на него пузатый кувшинчик, плеснувший хмельным запахом. Повернулся и всплеснул жирными руками, оглядывая длинное сборчатое платье и легкую накидку, брошенную на плечи.

— Тебя не узнать! Эк нарядилась и стала красотка! Выпьешь со мной, степнячка?

— Не буду, Хетис. Иди спать. Я тоже отдохну.

— А чего б тебе отдыхать. А? Лошадка твоя накормлена, и ты ужин скушала, сидишь одна, скучаешь. Посиди на моих коленях, а я помечтаю, что это достойная горожанка пришла почтить Хетиса своей любовью.

Он захохотал, разваливаясь на табурете и хлопая себя по коленям.

Хаидэ погладила ножны, вытащила узкий нож, показывая лезвие и пряча его обратно.

— Ты решил, что с одеждой я сменила и себя?

— Да подумай сама, сидишь тут! А твой любовничек развлекается в богатом доме. Бросил тебя. Ты вон который день носа никуда не кажешь. Побежала на рынок и мышкой обратно.

— Тебе нет дела до этого.

Хетис пятерней чесал спутанные густые волосы, убирая их с выпуклого лба. Разглядывал княгиню, передвигая по столу светильник, чтоб лучше видеть.

— Не выпьешь, значит.

— Нет.

Он поднялся, укоризненно качая головой.

— Эк он тебя объездил. Ну ладно, я не в обиде, сеструшка. Как говорят, не спросишь у ветра, не узнаешь, куда подует. Но ты имей в виду, ежели тоска замучает, Хетис тут, рядом. Не смотри, что я грубиян, в койке-то я ого-го каков. Я…

— Хетис, иди. Пусть боги вернут тебе разум. Иди уже.

Он обошел ее, сочувственно цокая языком. На пороге остановился и будто только вспомнил, спросил:

— А что ж твой сердешный так быстро ушел, я вообще-то к нему разговор имею. А это так, шутки шутил.