– Как тебя зовут?

– Лиля, – ответила она, медленно выговаривая каждый звук.

Щукин помедлил, думая, что бы такое ему еще спросить у странной девушки. Ему казалось, что если он поговорит с ней, то причины ее необычного состояния хоть немного разъяснятся.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Двадцать… лет.

– Ты откуда?

Девушка Лиля открыла было рот, видимо, чтобы ответить, но тут ее лицо перекосила судорога, и с губ ее сорвалось только хриплое нечленораздельное восклицание. Она передернула плечами, будто ее внезапно пронзил ледяной могильный холод, и рванулась, словно хотела подняться, но осталась сидеть на месте.

– Не понял… – нахмурился Щукин.

Позади него скрипнула дверь. Щукин обернулся и увидел неприметного человека, входящего в комнату. Под мышкой у него был какой-то небольшой предмет, завернутый в темную ткань.

Заметив, что Щукин стоит на пороге комнаты, где содержалась пленница, неприметный поморщился и как-то странно посмотрел на Ляжечку.

Ляжечка тотчас вскочил и, колыхая налитым пузцом, подбежал к Щукину.

– Чего она такая? – спросил Николай.

– Потом, потом, – засуетился Ляжечка, – сейчас некогда… Надо готовиться к отъезду, а то времени совсем мало осталось, время поджимает, а мои заказчики, ты понимаешь, не любят ждать, а ведь мы опаздываем, а они не терпят, когда кто-нибудь опаздывает…

Бормоча подобную чепуху, Ляжечка мягко, но настойчиво вытеснил Щукина с порога темной комнаты и запер массивную дверь.

– Потом все по порядку объясню, – пообещал Ляжечка, – а пока надо приготовиться к фотографированию…

– Какому фото?.. – удивился Николай. – Кого фотографировать-то собрался?

– Тебя, – сказал Ляжечка и кивнул на неприметного человека, который, достав откуда-то треногу, располагал на ней предмет, принесенный с собой, оказавшийся фотоаппаратом.

– Мы так не договаривались, – быстро сказал Щукин, – херня какая… С какой стати мне фотографироваться?

– На документы, – объяснил Ляжечка, – мои заказчики люди серьезные. Поедешь с новыми документами – под полным прикрытием, понял?

– Да?..

Щукин понимал, что это резонно и правильно, но все равно не мог расслабиться.

«Новые документы – это хорошо, – подумал он, – но ведь рожа моя на них будет старая, а это уже не очень хорошо. Это плохо, можно сказать… Моя рожа в этой местности уже засветилась, и кто знает – может быть, и в Питере на меня ориентировки получены… Да не может быть, а скорее всего… Надо как-то…»

– Ого! – воскликнул Николай.

– Чего ты? – посмотрел на него Ляжечка.

– Придумал, вот чего, – сказал Щукин.

– Что придумал? – спросил Ляжечка, но был прерван глухим голосом неприметного, который уже закончил все приготовления и даже включил стоящий в углу комнаты софит, тут же заливший ярким электрическим светом всю комнату.

– Приготовься, – сказал неприметный.

– Погоди, – поднял руки Николай. – Как ты меня щелкать будешь, если я не причесался даже? Мне ведь марафет навести надо…

Неприметный пожал плечами и, потушив софит, повернулся к окошку и закурил.

– Дай мне зеркало, ножницы и бритву, – скомандовал Щукин Ляжечке, – мыло, горячую воду и миску…

– Ты чего? – изумился Ляжечка. – Бриться будешь? Тоже мне – салон красоты устроил… Некогда!

– Брить, – сказал Николай, деловито осматривая остатки пегой растительности на голове Ляжечки, – я буду не себя. Я и так не слишком зарос. Вчера побрился утром.

– Тогда зачем тебе бритва? – поинтересовался Ляжечка.

– Мне еще будет нужен клей, – чувствуя прилив вдохновения и совсем не слушая Ляжечку, проговорил Щукин. – Какой угодно клей, но не канцелярский. И не обойный, конечно. Лучше всего – «Момент»…

– Зачем?! – в недоумении развел руками Ляжечка.

– Увидишь, – пообещал Щукин.

Как показалось Щукину, на все его действия неприметный человек смотрел с одобрением, чего нельзя было сказать о Ляжечке, который, ощупывая свою голову, теперь совсем голую, хныкал и жаловался на холод.

– Между прочим, не лето еще, – гнусил Ляжечка, пытаясь отобрать у Щукина зеркальце, – мне холодно будет. Сколько мне ждать, пока волосы у меня снова вырастут? И вырастут ли вообще… Их и так осталось немного – только сзади и на висках, а остальные выпали… А если я мозги простужу? Простатит… ээ… менингит то есть заработаю?

– Не простудишь, – колдуя с состриженными волосами Ляжечки, говорил Николай, – нельзя простудить того, чего нет.

– Нет?! – возмутился Ляжечка. – Да если бы не я…

Тут неприметный человек выразительно кашлянул, и Ляжечка немедленно заткнулся.

Через десять минут Николай разложил наконец на столе волосы Ляжечки и отвинтил крышечку с тюбика клея.

– Теперь, Толик, держи зеркальце передо мной, – распорядился он, – буду делать окончательный… последний и решительный штрих.