Он прекратил посещать «спецчасть», передавая и забирая свои документы через других, но Лёка подкарауливала его возле укромного закутка-курилки, куда он её более не затаскивал. Её нарочито бойкий голосок слышали все, ужасаясь и злясь:

– Сергей Григорьевич, что же вы не зайдёте! В слове «рекогносцировка» проскочила ошибочка! – начинала официально, но быстро сползала на «Серёженьку», на жалобы, что давно не видит его, думает о нём. Голос делался совсем детским, беззащитным, но раздавался на весь наш батальон!

– Стыдобище, – сопела Кукурузова.

…– Почему ты не мог прийти, милый? – вопрошала по телефону. – Ты же говорил: постараешься вырваться… Я прождала до десяти, «не отходя от двери». Села в передней с книжкой, прислушиваясь, боясь, что ты столкнёшься с дядей…

…– Серёжа, родной… Ладно, не буду называть тебя «родной», в этом есть что-то глупое. Прошу, не сердись же! Хорошо, не буду тебе надоедать и звонить не стану. Ты сам знаешь, сам позвонишь…

Но, не выдержав до конца дня, снова:

– Серёжа, ну, что такое, наконец! Мне же неловко заходить к тебе в отдел! Может, прогуляемся до парка? Мне надо сказать тебе нечто важное. Не могу по телефону. Серёженька, это невозможно по телефону! Ну, хорошо-хорошо. Только ты знай: я люблю тебя. Бесконечно люблю…

Иногда после такого общения она надолго умолкала, тихо плача. Листы с её вычиткой коробились от слёз… Теперь не нам жаловались, мы жаловались заходившим и забегавшим по службе офицерам. Канцеляристки праздно притаскивались, держа нашу сторону, жалея нас, оказавшихся на линии огня. Надо было что-то предпринять, и Дуськова практически дала боевую вводную (исходила она от самого Ивана Егоровича) попросить Морковникова «не быть таким жестоким». Я с удовольствием взяла на себя задачу провести конфиденциальную беседу. И вот мы вдвоём на ящике для песка, и я, поглаживая длинный красный огнетушитель, смотрю преданно в глаза, глядеть в которые хотела бы вечно:

– Надо же иметь жалость, – говорю я учительски, понимая, что никогда ещё не чувствовала себя столь неподходящим объектом для чьей-то жалости.

Обутая в новенькие туфельки, покачиваю ногой, перекинутой на другую, и ловлю скользнувший заинтересованно-удивлённый взгляд.

– У меня есть жалость, – сцепив зубы, не желая что-либо объяснять, говорит Морковников. – И вдруг, объясняет по-мужицки грубо, что у него пропало к ней влечение, что он с ней больше «не может»…

Я краснею в цвет противопожарного инвентаря (какое-то облучение, обжигание солнцем, возгорание…)

– …Понятно тебе, Гхалка? – его рука ложится на моё колено, плохо прикрытое «официальной» юбкой, в последнее время укороченной и потерявшей своё официальное назначение.

Рука у него до того тяжёлая, что придавливает меня к крышке противопожарного ящика, на котором мы сидим. Молчу и двинуться не могу, будто в состоянии полнейшей каталепсии, – девочка, получившая урок по мужской физиологии, положенная на спину загипнотизированная курица… Он понимает… Да, он знает, узнал даже раньше меня самой! Мне делается легко: передо мной не врач, но я его не стесняюсь (врачей до сих пор…) И мечта, будто вспышка: делась бы куда-нибудь его эта врач, эта врачиха-палачиха… Да и мой Вовка с пьянкой и со своей мамкой на её огромном огороде… И мы бы вдвоём с капитаном, который скоро будет майором, воспитали бы всех четверых детей, один из которых такой рыженький «рротный командирр»… Ухожу, улетая, стуча каблучками с надеждой, ощущая спиной тяжёлый горячий взгляд.

На силу мил не будешь, – развёл руками коллектив, набравшись терпения. Оставалось немного.

Задолго до седьмого ноября (но так уж близко к одиннадцатому!) Лёка принялась за пошив бального платья («к празднику»). На службу приволокла материал, всем его показывала. Не обошла даже особистку, «щеголяющую» лет двадцать в кителе, сохранившим отпечатки споротых погон. Впрочем, не в стиле Лёки интересоваться мнением, да и хвастовство отсутствовало. Она просто самоутверждалась под предлогом, что ей нужен портной. У самой, как мы уже знали – директриса Дома моды какая-то родня. Заказ приняла дуськовская подружка, офицерская жена, обшивавшая батальонских модниц, но тут её сочли камикадзе. В итоге (по Лёкиному первому мнению) материю она испортила. Принесённое Дуськовой одеяние Лёка примерила в «спецчасти», сняв одежду и ослепив нас импортным бельём. Платье было сшито броско, и непонятно было, зачем столь пышные рукава, так много складок. Лёка пояснила: этой моделью (Пьер Карден) «предвосхищает грядущий стиль» (смотрела в завтрашний день). После демонстрации у нас и в «казарме» ринулась она к мужикам… У Морковникова платье, явно, имело успех, а потому заказчица, уже не ворча на портниху, отсчитала сумму, равную месячному окладу.

– Шикарная жизнь, шик, блеск, – загундосила Кукурузова. – В пассаже я увидела блузку сатиновую в горошек фабричного пошива. Моего размера, конечно, не было, а на заказы денег нет. Не жизнь, зарраза…

Из дневника:

Сегодня (такой ужас!) пошёл снег! В сентябре! Вот «знак», так «знак»!

О, как бы я хотела положить руки ему на погоны! Фраза, подходящая для сентиментального дневника дамы, соблазнённой гусаром. Мой гусар идёт мимо, он меня больше не любит… Мне кажется, любит. Просто он помертвел.

Сегодня я поймала Серёжку за рукав на плацу – капитан стрелял по мишеням. И что же? Вряд ли и нынче придёт! Но главное… как он стал смотреть! Не притягивающим долгим взглядом. Он стал мигать. Мигает, будто смигивая каждый мой взгляд, каждый наш общий, несостоявшийся!

Полдня ревела. «Хватит валять дурака в этом батальоне» (Дядя за ужином). О, добрый дядя! Я люблю их всех!

Сон. Чёрная адская лаборатория: много приборов, которых я смертельно боюсь, словно они (колбы, шланги, приводные ремни, какие-то колесики, шестерни и вращающиеся ножи) – орудия моих будущих скорых пыток. Кончился гогеновский, полный чистых красок ландшафт, я снова в «колбе», эта новая реторта непроницаемо-черна.

Моя жизнь… Не хотела записывать… Тётя с дядей думают: не догадываюсь.

Проплакала полдня. Себя жалко: мудрости-то нет. Почему так бывает, что одного метит провидение? Ничего не ожидаешь, идёшь степью под палящим солнцем, вдруг, коллапс… Гравитационный коллапс – это катастрофически быстрое сжатие тела звезды с возможным превращением её в чёрную дыру. Люди – звёзды? Неужели смерть – сжатие до состояния чёрной дыры?

О, Серёжа! О, милый, Серёжа! Сегодня (Кукурузовых не было) вбежал, лицо такое… Такое же! И весь такой же! Говорил быстро, но чётко (готовил слова заранее, а, главное, хотел, чтобы я их запомнила): «Мне тебя не хватает!» И что особенно ценно: «Мне тебя не хватает вообще». Как заклинание. Пока мы в «спецчасти» обнимались, повторял эти слова, произнося моё имя на все лады.

Отдала шить платье.

Платье сшила.

Конец октября нам ещё подарил несколько тёплых, расцвеченных листьями старой липы деньков, а Лёка оказалась опять в «Центре крови…»

«Терминальная стадия» (злокачественная) началась ещё раньше, в середине августа. Смотри приезд Инны Викторовны из Шевченко, встречу, о которой мы не знали, с «Ашотиком», в ординатуре учились вместе. И мы позднее побывали в этом научно-исследовательском институте, и Ашот Меружанович пояснил, что, как правило, «развёрнутая стадия» продолжается четыре года, но, написав на Лёкиной болезни диссертацию, он значительно продлил ей жизнь. Больше для современной науки продлить было, к сожалению, невозможно.