Отвергнув примирение с Эразмом и выступив против гуманистов, Дорп реабилитировал себя в глазах лувенских теологов и, как защитник традиционной теологии, вновь был допущен на теологический факультет, с которого его незадолго до этого изгнали. Он даже был назначен президентом коллегии Святого духа при Лувенском университете. После всего происшедшего Дорп вторично, и на сей раз окончательно, изменил свою позицию, снова примкнув к гуманистам. Уже в своей вступительной лекции он стал защищать Эразма и гуманистическую программу реформы. (Из этого можно заключить, что прежняя, схоластическая, позиция Дорпа в значительной мере была продиктована конъюнктурными соображениями — стремлением к университетской карьере.)

Послание Мора к Дорпу — единственная в своем роде апология гуманистической доктрины, направленная против схоластической теологии, логики, педагогики. Мор решительно оспаривает охранительную позицию Дорпа, ссылаясь на авторитет «самого божественного Иеронима», который в свое время так же, как ныне Эразм, занимался переводом и исправлением текстов св. Писания. Однако в первую очередь гуманист все же апеллирует не к авторитетам, как это было принято в схоластике, а к здравому смыслу, взывает к доводам разума. По мнению Мора, сопоставление различных переводов и исправление их на основе древнейших греческих текстов только помогает уразуметь истинный смысл Писания. И это, пишет он, отлично понимали Иероним и Августин. На собственном опыте то же постиг Ориген и подтвердил выдающийся французский гуманист Жак Лефевр д’Этапль, издавший в пяти разных видах псалтырь. По глубокому убеждению Мора, издание исправленных текстов Библии столь же необходимо в XVI в., как и во времена Иеронима. Высоко оценивая Эразмов исправленный перевод Нового завета, Мор снова и снова подчеркивает важность изучения греческого языка, против чего столь рьяно выступали схоласты, а с ними заодно и Дорп. По словам Мора, Дорп, не знающий греческого, берется рассуждать о том, в чем он нисколько не разбирается. Между тем в греческих текстах, «словно в сундуках, заключено ценное сокровище благородных наук». С помощью греческого языка «счастливейшим образом дошли до нас и все прочие науки, и Новый завет». Однако, замечает Мор, «как мало еще удовлетворительных переводов с греческого языка!» (13, 63–64). Настаивая на необходимости изучения греческого языка и языческого наследия античной культуры, Мор защищал антисхоластическую позицию гуманистов старшего поколения, которая столь четко обозначилась в споре Иоганна Рейхлина с кёльнскими обскурантами о еврейских книгах [15] и впоследствии была поддержана молодыми эрфуртскими гуманистами в знаменитых сатирических «Письмах темных людей». Не случайно в том же послании к Дорпу Мор с горячей симпатией отзывался о Рейхлине и решительно порицал противников и гонителей немецкого гуманиста, не выносивших даже его имени. «Такого человека! Ученейший — среди невежественнейших завистников, наиумнейший — среди наиглупейших, честнейший человек среди пустых бездельников! На него напали с такой несправедливостью, что, кажется, если бы он наложил на себя руки, следовало бы его простить» (13, 72). Как видим, Мор глубоко понимал весь трагизм судьбы Рейхлина, самоотверженно и мужественно защищавшего истину в споре с невежественными, но влиятельными теологами-схоластами Кёльнского университета, которые никогда не могли простить гуманисту бесстрашия и упорства, с какими он отстаивал свои убеждения. Мор с нескрываемым восхищением писал о редком литературном даре Рейхлина, умевшего «свободно и правдиво изливать свои чувства», не страшась могущественных врагов (13, 72).

Нападая на Эразма, Дорп публично порицал его сатиру на теологическую софистику. Известно, сколь решительно и откровенно выражал Эразм свое неприятие лжетеологов: «Каждый день узнаю я на деле, до какой степени неразумны те, кто не выучился ничему, кроме софистического вздора» (13, 44). В послании к Дорпу Мор полностью разделяет Эразмово понимание теологии, отвергающее софистику, и решительно защищает автора «Похвалы Глупости».

Он пишет Дорпу: «Твоя приписка в конце первого твоего письма — о том, что Эразм помирится с теми теологами, которых взволновала „Глупость“, если „Похвале Глупости“ он противопоставит „Похвалу Мудрости“, — право же, вызвала у меня легкую улыбку. Если они так думают, чего же они гневаются? Весьма расхваленная „Глупость“ изрядно и их похвалила. Кроме того, я не понимаю, как сможет Эразм смягчить их ненависть к себе, похвалив Мудрость? Он только усилит их ненависть, хочет он этого или нет, потому что вынужден будет прогнать их из свиты Мудрости, как он вынужден был принять их в число самых сведущих жрецов Глупости» (13, 72–73). Теологов, целиком погрузившихся в схоластическую логику, Мор упрекает в том, что, посвятив себя софистике, они «никогда не снисходят до того, чтобы заглянуть в Библию, будто она не имеет никакого отношения к делу (теологии. — И. О.)» (13, 44). Именно этих теологов, подчеркивает он, и порицает Эразм.

В отличие от схоластов Мор не признавал самодовлеющей ценности диалектического искусства. Для гуманиста диалектика лишь орудие для постижения других наук. Мор выражал твердое убеждение, что именно таково было отношение к диалектике у самого Аристотеля. Конечным критерием, определяющим правильность любого логического построения, для Мора было то, в какой мере данное логическое рассуждение приближает разум к познанию изучаемого предмета. Согласно Мору, «диалектические примеры — это не что иное как продукт человеческого разума, это некие способы размышления, и разум отмечает, какие из них окажутся полезными для исследования вещей» (13, 34). Отвечая Дорпу, который демонстративно отказывал Эразму в диалектическом искусстве и ставил его ниже профессиональных теологов-диалектиков, Мор писал: «Эразм, дарование и ученость которого всех восхищают, не может рассуждать хуже всех диалектиков, т. е. хуже студентов» (13, 34).

Отрицательно оценивая труд Эразма по исправлению Нового завета и его «Похвалу Глупости», Дорп намекал на некое сходство между Эразмовыми штудиями и одиозной деятельностью еретиков, осужденных церковью, например Иеронима Пражского. Подобные намеки были небезопасны для Эразма, и Мор, пытаясь образумить и усовестить недавнего друга и соратника в гуманистических трудах, решается напомнить Дорпу о его собственных антиклерикальных сатирах, обличавших невежественных теологов в еще более энергичных выражениях, нежели Эразмова «Мория». Он вспоминает заодно, как восхитили Дорпа в свое время «колкие сатиры» Герарда Новиомагийского, в которых изображаются пороки монахов. «Сатиры Герарда, — пишет Мор, — кусают больнее, чем „Глупость“… Стоит послушать, как нападает он повсюду на монахов… как описывает их гордыню, роскошь, невежество, попойки, обжорство, разврат, лицемерие…» (13, 68). По поводу стихов Дорпа Мор замечает: «Ты сам жалеешь понтификов и смеешься над ними, высмеиваешь и подкусываешь невежество, жизнь и нравы остальных епископов, за исключением лишь немногих; сам называешь теологов невеждами, ругателями, брюзгами, посвященными в науки, которые ведомы простонародью, напыщенно крикливыми, изливающими ядовитую желчь, бранчливыми, тявкающими, с зубами, которые грызут плоть, лающими как псы на кого попало, неучеными мужланами, наконец, почти что нелюдьми, которых следует покарать наихудшей казнью, но полагаешь, что „Глупость“ не должна смеяться над глупостью этих самых теологов» (13, 71).

Послание Мора к Дорпу разоблачало пороки церкви, безнравственность и невежество духовенства, низкий уровень тогдашней университетской «науки наук» — теологии, вырождавшейся в софистику, отвлеченную схоластику при полном непонимании и даже игнорировании первоисточников христианского вероучения. Такое состояние церкви и теологии вызывало острую критику гуманистов разных стран. Этим и объясняется необыкновенный успех и широкий резонанс среди тогдашних ученых Эразмовой «Похвалы Глупости», выдержавшей кряду несколько изданий. Эразм превосходно выразил в своей небольшой книжечке те мысли и чувства, которые волновали гуманистов всей Европы, то, о чем писали многие его современники накануне Реформации, мечтая о реформе церкви и всего общества путем просвещения и искоренения безнравственности.

Схоластическое понимание теологии подробно освещал в своих сочинениях коллега Дорпа по Лувенскому университету, давний противник Эразма Жак Латомус, который утверждал, что правильно интерпретировать Библию могут только профессиональные теологи, владеющие искусством диалектики. Схоластическое понимание теологии допускало существование различия между концепцией и ее литературным контекстом. Теологи полагали, что суть христианской доктрины в вопросах веры и морали может быть схвачена в концептуальных терминах, не зависящих от общего литературного контекста Библии и сочинений отцов церкви. Теология постигает бога и его доктрину при помощи спекулятивного разума, и поэтому диалектика, или логика, является главным средством установления божественной истины. Диалектика незаменима потому, что сама доктрина не может быть точно сформулирована лишь на основе откровения, ибо откровение иногда приводит к ошибочным заключениям. Диалектическое искусство, руководствующееся строго разработанной системой логических правил, помогает избежать неверных выводов. Как отмечает М. Флейшер, эта точка зрения, отстаивавшаяся еще схоластами XIV в. и лувенскими теологами XVI в., в конечном итоге способствовала процессу «отделения теологии от библейского откровения» (80, 104). Итак, согласно схоластической концепции, диалектика есть основной инструмент теологии, она же и основное средство воспитания спекулятивной способности человеческого ума. В противоположность схоластической концепции гуманисты за основу теологии брали изучение Библии и сочинений отцов церкви. С их точки зрения, истинная теология должна включать только такое знание, которое необходимо и достаточно для спасения христианина. А это знание воплощается в св. Писании, патристике, древних религиозных обычаях и постановлениях церкви. При таком взгляде на теологию главными ее помощниками провозглашались, словесные искусства — грамматика и риторика.

Схоластическая теология была неприемлема для гуманистов: она рассматривалась ими как подмена подлинного знания фальшивыми истинами, добытыми путем логических ухищрений. Вот почему, всячески превознося значение первоисточников христианства, Колет, Эразм и Мор не придавали серьезного значения сочинениям средневековых схоластов, даже таких корифеев схоластики, как Иоанн Дунс Скот и Фома Аквинский. И когда Колет говорил о низком уровне образования духовенства, он имел в виду прежде всего недостаточное знание источников христианского вероучения. Основой реформы церкви, как полагали «христианские гуманисты», может стать только распространение не искаженного схоластическими толкованиями Евангелия и искреннего благочестия, руководствующегося стремлением жить по Евангелию. Эта практическая сторона идеала «христианских гуманистов», старавшихся привлечь как можно больше последователей, побуждала их по-новому оценивать роль риторического искусства, которому они придавали важное значение в повседневной проповеднической деятельности. Риторика означала для гуманистов больше, чем литературное, юридическое или даже политическое искусство. Для них это прежде всего искусство убеждать, благодаря которому истинная вера свободно распространяется и воспринимается; средство, побуждающее людей делать добро. Далекая от схоластической казуистики теология «христианских гуманистов» была направлена исключительно на пропаганду этических ценностей христианства. С точки зрения Эразма, Колета, Мора, у теологии вообще нет иной цели, нежели общение с богом путем изучения священных текстов и распространения полученного знания с помощью проповеди. Учитывая эту особенность, исследователи иногда называли гуманистическую теологию «риторической теологией» (см., напр., 80, 108). Позиция Дорпа и лувенских теологов, защищавших приоритет диалектики как основного инструмента теологии, и позиция гуманистов, отдававших предпочтение риторике как практическому искусству, жизненное значение которого, по их мнению, было гораздо важнее отвлеченных логических спекуляций, — таковы были два различных подхода к теологии, ставшие предметом ожесточенной полемики. Историки культуры средних веков обычно связывают эти две позиции — modus rhetoricus и modus logicalis — с литературно-риторическим методом ранних отцов церкви и диалектико-спекулятивным методом эпохи схоластики (см., напр., 80, 105).