— Фреда и ее говорящий тюльпан, — сказал Гейнор, похлопав ее по руке с задушевностью доброго дядюшки.

После этого стратегического совещания она отправилась к себе в номер почитать, но ее мысли все время возвращались к прикосновению руки Гейнора и возникшему у нее от этого отвращению. Она ожидала неминуемого легкого стука в дверь или телефонного звонка так, как если бы следила за неотвратимо приближавшимися кинжалами Железной Девы. Если Гейнор приступит к интимным маневрам, скрыть отвращение к его прикосновениям она не сможет. Она пыталась думать о нем как о Короле-лягушонке, но ее ум отверг эту уловку. Она встала и заходила по комнате. Коснись рука Гейнора ее бедра, и все, ради чего она работала, — председательское кресло в Бюро, перевод в Министерство, а потом и членство в Кабинете, — потонет в пронзительном визге отвращения и страха, который будет невозможно выдать за проявление восторга.

Она зашагала решительнее, негодуя, что какие-то нацарапанные на стене туалета каракули сводят ее с ума. Гейнор женат, у него трое детей, он выставлял напоказ свое платиновое обручальное кольцо при малейшем удобном случае: такие мужчины — хуже всего! Ладно, решила она, просто скажу ему, что подхватила проказу.

Цепляться за соломинку проказы было настолько нелепо, что Фреда рассмеялась и на время расслабилась. Именно в тот момент, когда она развеселилась по-настоящему, зазвонил телефон.

Она вскочила и бросилась к аппарату, но остановилась, дожидаясь, пока он прозвонит второй раз. Ей хотелось хотя бы дать ему понять, что она не неслась к телефону, сгорая от нетерпения.

Она подняла трубку, намереваясь изобразить воркование, но получилось только кваканье:

— Говорит Фреда Карон.

— Привет, Фреда. Это Ганс Клейборг, меня интересует ваш тюльпан. Не пропустить ли нам по стаканчику на ночь в рандеву-баре?

— Ганс! Можете ставить на вашего доброго ослика — я мигом спущусь!

— Что вы будете пить? Я иду заказывать.

— То же, что и вы, но мне — двойную.

Ганс ждал ее в угловой кабинке, он сказал:

— Говорят, у вас есть тюльпан из другого мира.

— Да, есть. Но сейчас он на станции под Фресно.

Его восхитило ее описание Карон-тюльпана. Смакуя второй стаканчик на ночь, она рассказала все о Поле и его орхидеях, Хале и его деревьях и о том, что оба они подозревают существование на планете заговора. С широко раскрытыми глазами, заряженный статическим электричеством сверх всякой меры, Ганс не мог вымолвить ничего, кроме:

— Удивительно!.. Неслыханно!.. Грандиозно!

Ганса, так же как Пола, озадачила загвоздка с опылителями орхидей.

— Я воспользовался бы той же методикой, что и Пол, и метод дедукции у него точно такой же, как у меня; но при такой алогичной несообразности факты сами собой не получатся. Да и ваша идея хороша. Это же надо, изучать тюльпаны и подвергать компьютерному анализу все данные, которые будут получаться на протяжении семи поколений!

Когда она закончила свой рассказ и они принялись за третью порцию, Ганс, захлебываясь в потоке собственных слов, стал говорить о том, как пришел к изучению энтропии:

— Я потерял так много запасенной энергии, гоняясь за женщинами в молодости, что у меня возник интерес к энергии как своего рода вещи в себе.

Он силился объяснить ей причину, по которой в прошлом веке поднялась суматоха из-за звезд, взрывающихся в соответствии с законом Гольдберга об убывании энтропии, но она не могла разделить его страх перед гибелью звезд. Что из того, что жизнь вселенной стала бы короче на пятьдесят миллиардов лет? Как сказал бы ее психиатр, она не в состоянии соотнести себя с пятьюдесятью миллиардами лет. Если бы до конца этой недели погасло несколько тысяч звезд, то ведь остались бы еще миллионы.

Ее больше удивило согласие Ганса с Халом в том, что растения Флоры могут оказаться более разумными, чем человек, но он совершенно укокошил ее предположением, что орхидеи Пола развивались не к ходячим, а, наоборот, от ходячих видов.

— Это тот мотив, который движет моим желанием иметь на Флоре энтрописта. Некоторые надеются научиться рассчитывать гибель солнц с точностью до одного дня, но подобные надежды гибельны для энтрописта, потому что они неосуществимы. А эти растения знают о своем умирающем солнце по ослаблению квантового скачка в их хлорофилловом процессе, и они могут подготавливать свои виды к тому, чтобы пережить долгую зиму смерти и выдержать жар нового рождения их мироздания.

— Вы мыслите, как Хал Полино, — сказала она.

— Да. Мы, в Санта-Барбаре, часто прибегаем к интуитивным подходам, — сказал он. — Человеческое существование, как мы знаем, не может сохраняться при гибели и новом рождении вселенных; но мы работаем над этой проблемой, даже пошли на захоронение капсул со стабилизированными аминокислотами на глубине полутора километров в пустыне Сахара. Шансы, что хоть одна из этих капсул выскочит на поверхности еще нерожденного океана какой-нибудь планеты, где очутится осколок того единственного, что даст толчок эволюции на следующем цикле творения, — это невозможные шансы. Но мы, в Санта-Барбаре, занимаемся именно невозможностями.