Ребята-студенты часто на лекциях спрашивают, что ждет их впереди. Отвечаю обычно так. Существуют огромные межцивилизационные различия. Конфликт кроется в качестве жизни цивилизаций. То, с чем мирились в начале двадцатого века, живя и умирая как их предки, теперь людям не подходит. Телевидение, газеты, журналы сократили расстояния, раскрыли миллиардам глаза, и люди, осознав свое вопиющее неравенство, почувствовали унижение и несправедливость. Это, в свою очередь, зародило в их душах чувство ненависти, ибо ничто так не унижает, как нищета. В такой обстановке появляются, выкристаллизовываются фанатичные трибуны, которые пытаются «раскрыть» глаза согражданам, увлечь их борьбой против существующей несправедливости, причем такой борьбой, которая стоит на грани террора. Где выход? Думаю, в выравнивании противостоящих друг другу цивилизаций. И такое выравнивание неизбежно, ибо любая система, в том числе и социальная, стремится к равновесию, причем по наименее затратному пути. А это означает: либо Север повысит качество жизни Юга, либо под ударами Юга снизится качество жизни Севера. Резкая поляризация может привести лишь к взрыву и, если человечество хочет избежать этого взрыва, должно быть создано мировое правительство, которое будет осуществлять вторичное перераспределение мирового ВВП с целью более равномерного развития национальных экономик.

— Катюш, ты прочла сейчас целую лекцию. Но вот скажи, какое же место на сегодняшний день мы занимаем среди других государств. Без оглядки невозможно жить в современном мире.

— Не знаю, Лина, не знаю. Но мы кичливы и непредсказуемы. Не обретаем политическую волю для преодоления чудовищной коррупции и криминалитета, не воюем с безмерной жадностью своей элиты. А пока капитал не будет обращен на пользу всему обществу, до тех пор нас будут покровительственно похлопывать по спине, но считать за…

— Что же делать?

— Да хотя бы незамедлительно принять хоть какие-то меры по укреплению внешних границ, особенно на юге. Нужно четче идти на сотрудничество с европейцами, резче обозначать свой выбор в пользу европейской цивилизации. Иначе на нас не перестанут смотреть, как на людей «второго сорта», а человек «второго сорта» — не самый лучший деловой партнер. Надо хотя бы не терять своих «яйцеголовых» — ученых. Мы же теряем, потому что все идет через одно место… Наш правящий класс должен, наконец, понять: если не хотим, чтобы страна скатилась в сторону африканизации (а по многим параметрам она уже скатилась), если не хотим прийти к полному самоуничтожению, нужно ежечасно самим себе подтверждать, с кем желаем быть: с сильными и удачливыми или с провалившимися и отстающими.

— Кать, чего же ждать от будущего? И есть ли оно?

— Не знаю, Лина. Может быть, мы действительно имперские люди, но переходные периоды, единство и борьба противоположностей — это не для нас, не для русского человека. Мы крепчаем только тогда, когда делаем выбор между жизнью и смертью. Любой другой выбор нас расслабляет и деморализует. Чтобы стать нам «обратно великими», надо, прежде всего, широко открыть двери всем бывшим соотечественникам — тем, кто хочет вернуться. Население России ежегодно уменьшается. Разрыв в доходах «верхов» и «низов» беспрецедентен. Веры у большинства россиян ни правительству, ни парламенту, ни партиям, ни существующему режиму, который воспринимается как криминально-олигархический, нет. А такое положение не гарантирует ничего, кроме потрясений. Архитекторы наших реформ безоглядно поддались либеральным теориям и повели совершенно ошибочную внутреннюю политику, а уж коррумпированность их сразу стала очевидна. Они, как когда-то большевики, решили одним махом, одним наскоком приобщить к рынку всех россиян — так когда-то большевики хотели всех приобщить к коммунизму. Ни фига не вышло ни у тех, ни у других. У новых реформаторов обозначился рыночный фундаментализм в его наихудшем варианте, а потому случилось со страной самое страшное: невероятный спад производства и невероятный рост неравенства. Это неравенство и тормозит развитие экономики. Наши реформаторы полагали, что переход одним прыжком к свободным ценам и частной собственности позволит рынку начать функционировать и без регулирующих институтов. Только не тут-то было. Приватизация не только не способствовала росту экономики, а, наоборот, подорвала доверие к правительству, демократии, реформам. Где, в каком государстве можно было сколотить за три-четыре года миллиардное состояние? Все Рокфеллеры, Форды, Дюпоны десятилетиями наращивали свои капиталы, а потому, пока еще не совсем поздно, нужно прекратить грабеж — очевидный, целеустремленный, абсолютно циничный. Нужно сделать так, чтобы олигархи царствовали, но не правили. Управляли, повышали эффективность, платили налоги, но не распоряжались всем по своему усмотрению.

— Ну, а иностранцы будут тогда инвестировать свои капиталы?

— Думаю, да. Потому что если гарантии будут даваться не только банками, но и «высочайшей милостью», это лишь подстегнет бизнес: бизнес всегда расчетлив и прагматичен. И он будет работать в нашей большой и холодной стране.

Шесть утра. Марс пришел через окно и плюхнулся у меня в ногах. Спрашиваю, хороша ли была охота. В ответ только: мур-р-р-л… Все-таки плюхнулся он не к Кате — она спит по соседству, а ко мне. Значит, на мою любовь отвечает тоже признательностью. Кот мгновенно засыпает и начинает во сне дергать лапками. Интересно, что ему снится?

Потихоньку выскальзываю из-под одеяла и, даже не умывшись, быстро иду к морю. Сегодня в десять утра уезжаю. Катя отвезет меня к поезду, а пока вижу бескрайнюю водную гладь. Далеко на горизонте маячит корабль, и такой в мире покой, такая благодать… Увижу ли это еще? Разве только во сне…

Хотя вещи сложены, нужно еще кое-что успеть. Катя встала и готовит завтрак. Кот храпит: видно, ночь была бурной. Выехать следует не позже восьми: в городе начнутся пробки. Весь Калининград сел на машины.

Ну вот, можно и отправляться. Вещей немного: чемодан и два пакета. Катя не хочет оставлять Марсюшку одного, а потому закладывает сонного кота в рюкзак. Когда не было машины, Марс в этом рюкзачке на Катиной спине где только не побывал! Сейчас рюкзак с котом Катя вручает мне. Марс недовольно ворчит, потому что, видно, чувствует запах псины. Машину не любит. В ней точно ездил какой-то пахучий пес.

Все. Катя включает зажигание, трогаемся. За окном последний загородный пейзаж. Разговаривать не хочется: все переговорено. Катя настраивает приемник. Звучит музыка. Узнаю: адажио из «Пасхальной оратории» Баха. Гобой ведет берущую за душу мелодию. Становится еще грустнее.

На вокзал приезжаем рано: пробок почти не было. Катя берет мои вещи, я — Марса. Он головой тычется мне под подбородок: умащивается.

Поезд подают за полчаса. Место нижнее, соседей по купе пока нет. Прибегут, наверно, перед самым отъездом.

Ага! Вот и они: две женщины и мужчина. Вид вполне приличный. До отхода — пять минут. Прощаемся. Катя с Марсом выходят.

Окна в вагоне плотно закрыты — не открыть. Потому переговариваемся знаками. Катя держит кота в рюкзачке, как ребенка. Он крутится, старается, как мне кажется, высвободить лапу, чтобы помахать. Поезд трогается, и я вижу, вижу, как остаются, уплывают вдаль два очень дорогих лица. Именно лица: у Марса не морда.