Андрей Федорович и ангел-хранитель стояли рядом, опустив глаза перед потоком теплого света.

Андрей Федорович тихо вздыхал и крестился. Ангел же глядел на босые и грязные свои ступни.

Призыв прозвучал — это было пение серебряных труб. Ангел попытался воспарить — но ослабевшие крылья опали.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Не могу, Господи!

И тут же луч света показал ему собрата Ангел-хранитель рабы Божьей Ксении стоял напротив, горестный и жалкий. Он опустил белые, безупречной чистоты руки и крылья, имея такой вид, словно его окатили водой из целой бочки.

Следующим, что передала серебряная музыка, был приказ.

Оперение, словно нарисованное, стекло с крыльев одного ангела — и как будто белый огонь вспыхнул у ног другого. Этот огонь сжег грязь и взлетел по прозрачному остову его крыльев, расцветая и пушась, застывая на лету. Напоследок вздыбился над плечами и замер радостный, исполнивший веление.

Андрей Федорович повернулся к своему спутнику — и все понял.

Он стащил с головы треуголку, кинул наземь. Расстегнул и сбросил кафтан, упавший и обратившийся в кучку грязи. Вышел из растоптанных башмаков...

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Не надо мне этого более. Тесно душе!..

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Тесно душе в оковах былой любви. Есть любовь иная, найдешь в себе силы, чтобы следовать за ней, — то прекрасно, а если силы иссякли — не будет ни единого упрека, потому что не вечного и высокомерного от ощущения этой вечности искупления грехов ждет Бог от души, а бытия в любви. Ведь и в унижении можно превознестись над прочими людьми, придумав себе предельное унижение, и в скорби, и в тоске...

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Но нас простили?

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Слушай, слушай...

Серебряные трубы пели почти человеческими голосами, и уже не Андрей Федорович — Ксения, как той страшной ночью, закричала отчаянно и радостно:

КСЕНИЯ. Да, да, да! Да! Да!

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. В чем к людям-то вернешься?

КСЕНИЯ. В зеленом и красном. Меня все в зеленом и красном знают.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Тебя о многом просить станут. На помощь будут звать.

КСЕНИЯ. Я — кто? Я еле на путь выбилась... Христа просить надо, Богородицу...

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Ты будь теми устами, которыми все они просят Христа и Богородицу. Такое тебе послушание на этой земле. И прости, коли что не так...

КСЕНИЯ. Ты прости...

Между ними было огромное пространство, но протянутые руки сомкнули их обоих воедино объятием...

Раннее утро царило над миром. Лицом к восходящему солнцу стояла Ксения — как и было ей обещано, в красном и зеленом.

КСЕНИЯ. И рабу Лукерью призри, Господи, старенькая она и одинокая... в богаделенку ее определи... И младенца Дмитрия болящего... и Наталью неплодную, дитя ей пошли... и помири ты, Господи, рабов своих Николая с Петром, всех соседей своей склокой уж озлобили... за всех за них молю...

Вдруг молитва прервалась. Ксения повернула голову.

КСЕНИЯ. Зовут меня, Господи, опять на помощь зовут...

Она с трудом поднялась с колен, повернулась и медленно, опираясь на палку, пошла к людям.

КСЕНИЯ. Зовут они меня, слышишь, Господи, — зовут...

Сцена представляет собой три помещения, стены которых едва намечены. И одно из них — терем в хоромах вдовы царя Василия Шуйского, где стоит у окошка Великая старица Марфа, бывшая боярыня Аксинья Романова, мать юного государя Михаила Федоровича, а второе — подземелье, нора, куда бросили мнимую царицу Марину Мнишек, сковав ее так, что не разогнуться, а третье — келья, где лежит больная инокиня, тоже Марфа, бывшая царица Марья, роду Нагих, вдова государя Ивана Васильевича, прозванного Грозным.