Тут граф вспомнил важное и коснулся Анетиной руки.

ГРАФ. Ты еще запомни — скромность на первых порах придется соблюдать. Ради твоей же безопасности. А то вез я тайно к нему княгиню Куракину — а она, дурища, в окно выставилась! К государю, мол, спать еду! И на обратном пути — тоже. Ну и донесли распустехе Романовне. А распустеха Романовна с государем — строже законной супруги, великой княгини. Той-то не до него. Что шуму подняла Романовна — только что не под диванами от нее прятались...

АНЕТА. Разве ж она годится в метрессы? Я ее видала — поперек себя шире и рябая. А обрюзгла — будто семерых родила.

ГРАФ. Вот я и говорю — будь умницей, многого добьешься. А коли кого любишь — брось, не думай. Такой случай раз в сто лет выпадает, коли не реже.

Тут раздались пьяные невнятные голоса.

АНЕТА. Государыню схоронить не успели — уже по трактирам безобразничают.

ГРАФ. Подлая порода.

Тут малоприятный голос глумливо запел:

— Прости, моя любезная, мой свет, прости!..

Раздался женский смех. Голос продолжал песню:

— Мне сказано назавтрее в поход идти!..

Неведомо мне то, увижусь ли с тобой,

ин ты хотя в последний раз побудь со мной!

Странным образом песня преобразила поющих. Составился слаженный и бодрый мужской хор.

— Покинь тоску — иль смертный рок меня унес?

Не плачь о мне, прекрасная, не трать ты слез!..

АНЕТА. Петрушка, гони, гони!.. Рубль дам — гони!..

Андрей Федорович и ангел замерли на ходу, застигнутые звонко-трепетным и полным сочувствия голосом:

— Остановитесь, возлюбленные!

Оба опустили головы. Молчание затянулось.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Знаю, знаю, что мне скажут. Сойди с этого странного пути — скажут. Довольно было мук и страданий. Святая ложь тоже имеет пределы — скажут...

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Да и я знаю. Тебе не было приказано сопровождать человека, который сам, своей волей, призвал тебя — скажут. Этот человек от горя лишился рассудка, но есть кому о нем позаботиться. Твое же место — там, где ангелы, проводившие своих людей в последний путь, ждут следующей жизни — скажут.

Молчание сделалось каким-то иным — словно от обоих ждали оправданий.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Я за Аксиньюшку... ее грехи...

И вдруг сорвал с себя треуголку, обратил лицо к небу и задал самый главный вопрос:

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. А он — прощен?.. Нет?..

Ангел весь устремился к подопечному — повеяло надеждой!

Но ответа не прозвучало.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Испытываешь... А я и сама себя еще строже испытаю!

Он опять нахлобучил треуголку и пошел прочь, сгорбившись и бормоча молитву.

И ангел, который только было собрался оправдаться, объяснить, что нельзя человеку вообще без хранителя, лишь руками развел — и поспешил следом.

И опять едут в карете граф Энский с отцом Василием, оба — несколько постаревшие, обремененные заботами.

ГРАФ. Государыня изволит читать Вольтера! Хошь не хошь, садись да и читай. А оный Вольтер, прости Господи, атеист. Вот и увяжи его дурацкое вольнодумие с той верой, без которой опять же при дворе не уживешься... Государыня и службы выстаивает, и постится, и причащается, и верует вполне искренне, а надо же — Вольтером увлеклась! Третье уж царствие на моем веку — заново изволь приноровляться!