КЛАРА. Я бы просто померла от беспокойства за вас.

АЛЬФ. Хватит. Ты же не померла.

ЖЮЛЬ. Давайте-ка лучше займемся ужином. С этими гостями весь режим полетел кувырком.

КЛАРА. Я в теплицу за огурцами! Альф... Ты поможешь мне перетащить ящики с питательным раствором?

 Альф ничего не ответил и даже отвернулся.

ЖЮЛЬ. Он поможет. А я бы за это время проверил танки с горючим.

АЛЬФ. Точно. И посмотри — что там со шлюзом.

ЖЮЛЬ. В шлюзе никого больше нет, ребята.

 Очень медленно Альф, Жюль и Клара подходят друг к другу. Все-таки им здорово не по себе от собственного упрямства. И даже не понять, кто первый тихонько запел очень земную, очень тихую и очень грустную песню о далеком доме, о дороге и о надежде...

пьеса

Действующие лица:

Аксинья Петрова, впоследствии — «Андрей Федорович»

Андрей Федорович Петров — ее муж, полковник, певчий придворной церкви

Прасковья — домоправительница у Петровых

граф Энский — вельможа сперва елизаветинского, затем петровского и, наконец, екатерининского двора

отец Василий

Анета — театральные танцовщицы Лизета

Дуня — горничная Анеты

ангел-хранитель раба Андрея

ангел-хранитель рабы Ксении

Где-то в непостижимой вышине стоят рядом, взявшись за руки, чуть повернувшись друг к другу, двое — мужчина и женщина. Оба — в ниспадающих белых одеяниях, таких, что скрывают все тело и оставляют доступными взору только лица.

Звучит колокольный радостный трезвон. И его перекрывает густой голос незримого иерея:

— Венчается раб Божий Андрей рабе Божьей Ксении! Венчается раба Божия Ксения рабу Божию Андрею!

Справа и слева от пары возникают два ангела в облачениях, какие мы привыкли видеть их на образах. Белые одеяния, на груди перекрещенные двумя золотыми перевязями, как будто нет другого способа закрепить на плечах крылья, и сами крылья — похожие на трепещущие пучки света.

Ангел-хранитель раба Андрея возносит венец над его головой, ангел-хранитель рабы Ксении возносит венец над ее головой. Свершилось! И гаснет свет, и тают силуэты, и растворяется в небесах колокольный трезвон...

Сдается мне, что если уж выбирать предметы, свойственные восемнадцатому веку, то один из самых занятных — карета. Та, что стоит на видном месте посреди сценического пространства, возможно, даже не совсем карета, — разломана, разорена. Однако огромное заднее колесо с золочеными спицами, и часть разрисованной галантными сценами дверцы с бронзовыми накладными завитками, и спинка сиденья, обтянутая бархатом, и толстые золотые кисти на витых шнурах, и квадратное, переплетом забранное окошечко в задней стенке создают образ роскошного экипажа. А более и ни к чему...

Пейзаж в этом пространстве не обязателен — скорее всего, это классическая перспектива восемнадцатого века с мелкими деталями вдали и большим небом. Однако этот пейзаж каким-то образом проникает в человеческое жилище — или же полосатый диван на кривых ножках, круглый столик, зеркало в резной раме и прочее, необходимое по ходу событий, возникают и исчезают, возникают и исчезают...

Вот и сейчас — угол комнаты образовался. Красный угол — тот, где образа. И край стола, за которым занимается шитьем Прасковья — большая громоздкая женщина с большим неподвижным лицом, повязанная белым платком. Хотя на вид ей малость за тридцать, но всякий скажет — замужем не была и не возьмут, больно дика и сурова. А порой так взглянет — как если бы не в своем уме...

Тут же — подоконник, на который присела Аксинья — молодая, нарядная, в кружевном чепчике, в фишбейном платье — большими букетами по светлому полю.

АКСИНЬЯ. Да что ж это? Ему давно пора домой быть, а все нейдет! Обед давно поспел!

ПРАСКОВЬЯ. Спевка у них. Сам с утра говорил.

АКСИНЬЯ. Спевке и закончиться бы давно пора.

ПРАСКОВЬЯ. Еще барин говорил, что в концерт его звали, песни господина Сумарокова петь. Должно, сидит у Сумарокова, сговаривается.