Перед нашими глазами этот неизвестно откуда появившийся очкарик потряс растрёпанным бумажным свитком.

— А как же анализы? Сколько платить? — неуверенно пробормотал мой земеля.

— Никаких анализов! Никаких денег, темнота! Берите два бутыля водки — и ко мне! Я за пятнадцать минут такую подтяжку сделаю, что от баб потом отбоя не будет. Жениться уж точно не захочется. На хрена жена?

Мы вышли на улицу. В ближнем магазине без всякой очереди Ваня купил пару бутылок «Соловецкой». И вскоре мы уже сидели на кухне квартиры эскулапа с налитыми стопками и чокались за успех предстоящей операции. Потом Иван выпил полный стакан, для храбрости, вместо наркоза. И моего друга увёл Христиан в комнату, где в углу за голубой занавеской стояла кушетка для пациентов хилера.

Как проходила операция, я не видел. С детства вида крови не люблю. Но и стонов и криков из-за стенки не слышал. Видно, наркоз сразу подействовал. Полистав филиппинский журнал с Буддой и восточными храмами, подсунутый Юбочкиным, я выпил стопку водочки и задремал в кресле-качалке.

Вдруг чувствую, кто-то трясёт меня за плечо. Открываю глаза. Мать ты Божья! Стоит передо мной Ваня, лицо у него гладенькое, как зеркало, на голове ни одной волосиночки. Правда, и были-то волосья у него жидкими и липучими. Ничто и потерял. Сейчас у нас полгорода бритых, мода такая. Круто! А глаза у Вани — на мокром месте.

— Что с тобой, Ванюша, как операцию перенёс?

— Что? Что! Не видишь? Пуп-то у меня теперь на лбу! Этот нехристь Христиан всю кожу на задницу перетянул, там, мол, никаких складок никто не увидит, ведь в портках хожу.

Я не сразу нашёлся, как приободрить «красавчика». Наконец, меня осенило.

— Ванечка! Но зато какой у тебя замечательный галстук! С таким галстуком ты будешь неотразим, ни одна юбка не устоит, по швам лопнет!

В это время первый российский хилер стоял у кухонной двери, как Наполеон, скрестив руки на груди. Он переживал свой триумф. А Ваня плакал…

В одну из апрельских тёплых ночей я в компании пятерых дачников дежурил в СОТ «Тайга», расположенном по дороге Архангельск-Васьково. Здесь свои владения охраняют по очереди сами хозяева. Охраняют от воров.

Мы гуляли по ночным неосвещённым улицам лесного посёлка в сопровождении здоровенного пса породы водолаз Макса. А потом отдыхали в конторке.

Воры сюда в былые времена наведывались часто, и не столько грабили, сколько били и разрушали. Есть у здешних домушников поганая привычка: не только сломать замок или выбить стекло в окне и унести вещи, продукты, но им ещё надо похулиганить: перехрястать мебель, посуду, бытовую технику. Вот несколько маленьких историй из дачной жизни, услышанных на ночном дежурстве в ту безлунную апрельскую ночь.

Как-то в конце сентября приехал я на дачу, чтобы опустить картошку в погреб. Дело было на неделе, все соседи разъехались. Поработал и припозднился, не попал на рейсовый автобус. Решил заночевать. Тихая такая была ночь. Вдруг слышу музыку, доносилась она с соседней линии. Вышел на крыльцо покурить и заодно посмотреть, кто это веселится в такое позднее время. Вижу, свет горит у Петровича. Удивился я, ведь он в командировке. А жена одна никогда на дачу не ездит, тем более посреди недели, да ещё с ночёвкой. Что-то тут не так.

Вернулся в дом, разделся и лёг в постель. Успокоил себя: вдруг жёнка Петровича там хахаля привела, мне-то какое дело? Но уснуть никак не могу. Пошёл снова курить. Было похоже, что веселье у соседей продолжалось. Что-то пела Пугачёва, вроде «Миллион алых роз». Свет не горел, но на окнах я заметил какие-то непонятные блики, то красные, то белые. Они появлялись и исчезали. Это меня всполошило. Уж не чужой ли кто куролесит у Петровича? Натянул сапоги и через забор — к соседям. Фонариком дверь осветил, а она нараспашку. Кричу: «Петрович, можно к тебе?» Никто не отвечает. Я уж без приглашения вхожу в избу.

Батюшки-светы!

Печка топится, из неё головёшки на полметра высунулись, горят ярким пламенем, уголья от них на полу шают. И ни живой души. А в углу телевизор верещит на полную громкость. Хорошо, что на веранде бочка с водой стояла. Я головёшки да угли залил, всё это на улицу выгреб. Горели-то в печи переломанные стулья.

По один год осенью глубокой повадились навещать мой дом незваные гости. Приеду в выходные, гляжу, на столе посуда невымытая, остатки еды, бутылки из-под пива. Ничего не взято, и замок на дверях цел. Три раза заставал я такую картину. Надоела мне эта грязь от пришельцев. В очередной свой приезд написал я записку доброхотам. Мол, гости мои золотые, когда же за собой убирать-то будете. Халявы такие! Оставил свою писульку на столе.

Приезжаю через пару недель — уже снегом всё замело. Иду по своей линии и вижу следы двух человек, и ведут они прямо к моему дому. Пришёл, а печка ещё тёплая, не иначе как вчера протоплена. В избе — чистота, порядок, заварной чайник, стаканы и блюдца на столе донышками вверх повёрнуты, ни соринки. Только пивных бутылок рядок в углу на несколько штук увеличился. Ну, думаю, парень девку водит ко мне, кто ещё может так в избе прибраться, как не особа женского пола?

На стенке записка приколота: «Большое спасибо! Боря и Аня».