А потом он откусил помидор и округлил глаза от радости. И мне стало приятно, потому что эти помидоры я выбирала, меня мама вчера за ними отправила. И теперь я немножечко поняла маму, когда она говорила про горб.

Потом папа пошёл курить на общую кухню, а я направилась за ним. Конечно, вредно дымом дышать, но я не могла пропустить ни секунды из времени с папой. На столе, покрытом клеёнкой, лежал кусок камня или извёстки. Я спросила у папы, зачем тут камень, а он рассмеялся и сказал, что это хлеб. Тот самый, который заключённые пекут. Я не поверила и потыкала пальцем. Правда, мягкое и сырое внутри. Зато на клеёнке нарисованы были кекс и плюшки, красивые торты и пышные буханки, порезанные на кусочки, и сочетание клеёнки и этой каменюки было ещё более странным, чем тёткина форма и педикюр.

Папа покурил и, вернувшись, сел на диван, а мама тут же велела ему встать, потому что на диване какая-то непонятная шерсть. Папа не встал. Он посмотрел на свои ногти и сказал:

— У меня теперь травма на всю жизнь будет. Как дальше жить?

— Если на диване непонятная шерсть? — хмыкнула я и тут же подпрыгнула — он не про шерсть! Он серьёзно. Про тюрьму… А я, дура, шутить начала.

— Тебя не обижают? — повторила мама мой вопрос.

— Каждый норовит поучить, — усмехнулся папа, — но я со всеми соглашаюсь. Хотя это тяжело. У меня тонкая психика.

— Ты же ручеёк, — напомнила я ему, — всё обежишь.

— Я не знаю, каким я выйду, — сказал он, глядя на ногти.

— Не пугай нас, — попросила мама, и тут же согнала меня с дивана с воплями, что я испачкала платье об эту дурацкую шерсть, и принялась стряхивать её, больно ударяя меня по лопаткам.

Но видно было, что она просто не хочет, чтобы папа думал о том, что впереди может быть что-то плохое. Она и сама этого боялась.

Мы попили чаи, мама запихала в нас кучу пирожных и фруктов, перемыла посуду и прилегла на краешке кровати (не дивана! На нём шерсть!). Она задремала, а мы с папой, чтобы её не беспокоить, всё-таки уселись на этот дурацкий диван, и я начала говорить. Никогда в жизни я столько не говорила! Я выкладывала папе всю свою жизнь. Это был не сыплющийся крыжовник, а грохочущий водопад. Я всё-всё ему рассказала: и про школу, и про Андрюху, и про Фокса с Алашей, и, конечно, про Кьяру.

Я говорила-говорила-говорила, совсем забыв, что в школе у меня кличка — Немая.

А папа, совсем как раньше, слушал меня и раскладывал всё по полочкам, наводя порядок в моей голове. Он словно прохаживался по моим мыслям с тряпкой и веником, выкидывал ненужное, стирал пыль с необходимого, сортировал, укладывал, прочищал.

— Мне так этого не хватало, — прошептала я в конце концов.

— Всё будет хорошо, — прошептал папа, обняв меня, — всё кончится.

До этого говорили во весь голос, а когда мы начали шептаться, мама проснулась, и тогда я начала их смешить, рассказывая, какие словечки говорит Кьяра, как она танцует под музыку из мобильного, а потом разошлась и показала пантомиму, как я укладываю её спать. Родителей прямо трясло от хохота. А потом в дверь постучали и сказали, что мне пора уходить.

Мы обнялись в последний раз.

— Бабушке позвони, — напомнил папа, — скажи им, что я их люблю.

— Обязательно…

— Я не знаю, каким я выйду, — повторил вдруг папа. На этот раз мама выставила вперёд худой палец и строго сказала:

— Главное — тебе есть к кому выйти!

Это было правдой. Я вышла в коридор, а папа медленно закрывал дверь, словно не желая меня отпускать, а я изо всех сил держалась, чтобы не расплакаться.

Тётка в форме сидела за столом и грызла огурец. Перед ней стоял парень и что-то тихо говорил. Я глядела на него во все глаза. На нём была рубашка. Серая. Как на том пугале.

А ещё он был похож на Андрея. Темноволосый, кареглазый. И я смотрела, как он спокойно что-то докладывает, и внутри у меня всё переворачивалось.

Конечно, это не значит, что я теперь буду любить всех на свете зэков, раз мой папа попал к ним. Но раньше мне не приходило в голову, что среди ЭТИХ есть ВСЯКИЕ.

Как только я села в машину, позвонила бабушке. Рассказала ей в самых мелких подробностях о том, как папа выглядит, во что одет, что говорит, как себя чувствует, что он ест. Сказала ей то, что просил передать папа.

По небу медленно шли облака, похожие на белых китов с плоскими животами. Они плыли по ярко-голубому, как утреннее море, небу вперёд — подальше от тюрьмы. Когда-нибудь они поплывут и над папой, которого Костя, как меня сейчас, будет везти домой.