И все же Черчилль и Ллойд Джордж, сообща осуществив мирную революцию, руководствовались разными принципами. Для Ллойда Джорджа, радикала по рождению, воспитанию и чувству, с его неутолимой жаждой перемен, унижение сильных мира сего и возвышение униженных было своего рода религией, и, безусловно, ему это было в радость. Они с Черчиллем были столь амбициозны, что соперничали с Германией в проекте создания самого большого военного корабля. Но только Ллойд Джордж мог сказать и сказал: «Герцоги стоят дороже, чем дредноуты, и в большинстве случаев более опасны!»

Черчилль был рационалистом, но его преданность традициям работала как тормозной механизм, и Ллойд Джордж зачастую не без удовольствия смеялся над его обузой: «герцогской честью и Бленхеймом». Но если отвлечься от родовой аристократии, Ллойд Джордж стоял выше на социальной лестнице, это усиливалось возрастным превосходством, политическим стажем и опытом. Кроме всего прочего, он был «старший партнер». Черчиллю их отношения представлялись в более унизительном свете, особенно в ретроспективе. В середине 1920-х, когда Черчилль занимал кресло министра финансов, а Ллойд Джордж выбыл из кабинета, и, как оказалось, уже навсегда, Базби сделал попытку залатать брешь между двумя политиками, едва разговаривавшими друг с другом с момента развала правительства в 1922-м, он пригласил валлийца в кабинет Черчилля для частной беседы. Едва Ллойд Джордж выскользнул, Базби вошел к Черчиллю, тот был мрачен. «Ну и как все прошло?» – «О, очень хорошо. Не прошло и пяти минут, как мы стали относиться друг к другу как прежде». – «Это как?» – «Слуга и господин».

В то время Черчилль был слишком востребован, перед ним открывались все новые перспективы, ему было нелегко ощутить себя в роли «слуги». В 1910 году он стал министром внутренних дел. Эта должность добавила ему веса и позволила проводить реформы более жестким образом. Всю жизнь он боялся увязнуть в бумажной работе. Он все хотел видеть своими глазами. С тех пор, как Черчилль побывал в плену у буров, у него появился страх перед тюрьмами. Он часто посещал тюрьмы, беседовал с надзирателями и заключенными, и, коль скоро это входило в обязанности министра внутренних дел, реформировал административную систему, ввел регулярное снабжение тюрем книгами и разного рода развлекательными программами. Он инициировал процесс, в результате которого прекратилась практика заключения детей в тюрьмы. Вся эта деятельность не вызывала энтузиазма у власть имущих. В ежедневные обязанности Черчилля входило составление письменного отчета королю о заседаниях парламента. Эдуарда VII шутки Черчилля и его насмешки над политиками забавляли. Георг V, унаследовавший престол в 1910 году, был человеком неуверенным в себе, обладавшим грубым чувством юмора, оттого так никогда и не смог по достоинству оценить Черчилля. Стиль его отчетов новый король находил неуместным. В ноябре 1911-го министр внутренних дел доложил о том, что министерство озабочено проблемами колониальных «бродяг и бездельников». В заключение там было сказано: «Не следует забывать, что бездельники находятся по обе стороны социальной лестницы». Король разгневался и обвинил автора в «чрезмерном социализме». Черчилль, обычно не пренебрегавший возможностью так или иначе заявить о себе, заработал неприятности на свою голову, будучи заподозрен в связях с социалистами и профсоюзами. Забастовка шахтеров в городе Тонипанди, что в долине Ронда, Южный Уэльс, грозила выйти из-под контроля местной полиции. Черчилль приказал ввести войска, чтоб навести порядок, чем навлек на себя гнев как профсоюзных лидеров, так и политиков-лейбористов, обвинивших его в «показушности». Для Черчилля это стало сигналом к действию. Кампания увенчалась успехом. Полицейские в два счета разогнали шахтеров: им даже не пришлось применять дубинки, хватило скатанных жгутом макинтошей. Командующий операцией генерал Невилл Макриди свидетельствовал: «Кровопролития удалось избежать благодаря предусмотрительности мистера Черчилля». Но профсоюзы по сей день продолжают обвинять Черчилля в том, что он отдал приказ при необходимости стрелять по забастовщикам. «Вспомни Тонипанди», – этот слоган использовался против него в каждой последующей избирательной кампании.

Но настоящие скандалы ждали его впереди. Британия привыкла к вспышкам «ирландской агрессии», но еще прежде мировых войн возникла угроза международного терроризма; террористов тогда называли анархистами. Это явление хорошо описано в романе Конрада «Глазами Запада» [21] . Среди тех, кто именовал себя анархистами, выделялась банда иммигрантов из Латвии, во главе ее был человек по прозвищу Питер Художник. На счету банды числилось ограбление ювелирного магазина и убийство трех полицейских, в январе 1911-го бандиты попали в засаду в окрестностях лондонского Ист-Энда. Черчиллю посоветовали послать в помощь полиции отряд шотландских гвардейцев из Тауэра. Черчилль совету последовал и сам отправился «на дело», прихватив с собой перепуганного Эдди Марша, любителя стихов и антиквариата. Подоспевшие фотографы засняли министра внутренних дел в шубе и цилиндре, отдававшего приказы полиции и солдатам. Когда в осажденном доме начался пожар, очевидно он сказал пожарным: «Пусть горит». Потом в сгоревшем доме обнаружили два обугленных трупа. Бальфур, обычно избегавший активных действий (если это не касалось игры в гольф), не без злорадства провозгласил в Палате общин: «Я понимаю, в чем состояла задача фотографов. Но что там делал почтенный «правый» джентльмен?» Этот эпизод стал еще одним аргументом против Черчилля, а его «полицейские» фотографии печатались тысячами и тиражируются по сей день. Сегодня сложно судить о том, что именно он сделал неправильно. Жесткий министр, лично присутствующий при задержании преступников, гораздо полезнее министра, читающего полицейские сводки. В конце концов, Черчилля это развлекло, как он уверял своего коллегу Чарльза Мастермана: «Это было очень весело». Когда возник шум вокруг введения телесных наказаний для уголовников, всякого рода прутьев и плеток, за закрытой дверью кабинета министра внутренних дел Черчилль и Эдди Марш испробовали орудия наказания на себе. И это тоже было весело. По существу все это сильно отличалось от его повседневной работы, которую веселой не назовешь: «Из всех когда-либо занимаемых мной должностей, – признался он в газетном интервью в середине 30-х, – эта нравилась мне меньше всего». Самая неприятная из обязанностей министра – принятие решения о смертной казни или о замене ее на пожизненное заключение. Всего им было рассмотрено 43 случая, 21 раз смертная казнь была заменена пожизненным заключением. Черчилль никогда не выступал за отмену смертной казни. Он полагал пожизненное заключение гораздо более страшным наказанием. В ночь перед казнью он размышлял над судьбой осужденного: и это была едва ли не единственная вещь, способная нарушить его сон.

Черчилль со временем признал, что годы до начала Первой мировой войны были лучшими в его политической жизни. Мы склонны думать, что это были безмятежные годы мира, довольства и процветания, последние в английской истории. На самом же деле, это было необычайно бурное время, и именно поэтому Черчилль так любил его. Не мировая война положила конец старому режиму, а годы, предшествовавшие ей: война стала всего лишь одним из симптомов. В замечательной книге «Странная смерть либеральной Англии» Джордж Дэнжерфилд [22] , вопреки старому слогану либералов «Мир, Процветание и Реформа», описал эту эпоху именно так: век неистовства, экстремизма и зарождающегося насилия. Профсоюзы были активны, как никогда прежде, стараясь извлечь максимальную пользу из неразумно предоставленного им либералами в 1906-м абсолютного иммунитета за нанесенный во время забастовок материальный ущерб. Суфражистки перешли от протестов к прямым действиям, их арестовывали, сажали в тюрьму, они объявляли голодовку и их насильно кормили. В 1909 году, изыскивая средства на социальные пособия, Ллойд Джордж поднял налоговые ставки и представил дополнительный налог на земельные угодья, тем самым больно ударив по аристократии. В нарушение традиции, Палата лордов не утвердила этот бюджет автоматически, подавляющее парламентское большинство тори добилось наложения вето. Асквит оказался перед выбором: отозвать бюджет на доработку или создать правительственную коалицию, которая готова будет его принять вопреки мнению короля Георга. Или, наконец, распустить парламент и назначить новые выборы. Повторные выборы в 1910-м так и не решили вопрос, однако либералы потеряли большинство, и Асквит, чтобы удержаться у власти, вынужден был полагаться на поддержку Ирландии. В итоге он был вынужден подкупить ирландских депутатов, даровав им Закон о самоуправлении (гомруль), что вызвало гнев тори и протестантов Ольстера. Ольстер начал вооружаться.

От природы активный и склонный к партизанским вылазкам, Черчилль находился в центре событий. Отныне профсоюзы его ненавидели. Суфражистки, избравшие его главным врагом, пытались сорвать его публичные выступления и однажды в общем порыве набросились на него. Он стал жертвой одного из немногих актов физического насилия, случавшихся за время работы Палаты общин. 13 ноября 1912 года во время дебатов по Ольстеру, сидевшие в первых рядах радикалы-консерваторы громко обозвали «крысами» Черчилля и полковника Сили. Черчилль взмахнул носовым платком, этот ироничный жест послужил провокацией, в ответ Рональд Маклейн, депутат от Ольстера, выхватил у спикера увесистый том «Регламента» и запустил его по параболе в голову Черчиллю. Черчилль ответил цитатой из Хазлитта: «Меня не задевает физическое насилие. Враждебные идеи – вот что ранит меня». Позднее он, несмотря на угрозы, настаивал на выступлении в Белфасте, что должно свидетельствовать о его бесстрашии. В самом деле, он был одним из самых азартных политиков и презирал случайные опасности.

Нельзя сказать, что Черчиллю нравились конфликты, как раз наоборот. Он предпочитал компромиссы. Он обсуждал с Ллойдом Джорджем возможность создания новой партии, которая смогла бы объединить талантливых политиков. Ему нравилась эта идея, тем более что его связывала дружба с Ф.Э.Смитом, депутатом от тори. Сын вице-мэра Биркехэда и титулованный выпускник Оксфорда, «Ф.Э.», как его все называли, в феврале 1906-го произнес лучшую из когда-либо звучавших в парламенте дебютных речей, после чего сразу стал одним из лидеров партии консерваторов. Они с Черчиллем очень быстро стали друзьями. Смит был преуспевающим адвокатом, он помог Черчиллю с делом о клевете. Он был острым, колким, светским, он был пылким и непочтительным, он был единственным человеком, которого Черчилль полагал умнее себя. Они допоздна засиживались за рюмкой, спорили и шутили, Клемми считала, что этот человек как никто другой плохо влияет на ее мужа, он даже хуже, чем Ллойд Джордж, тот, по крайней мере, ложился спать в девять вечера. Смит был единственным из друзей, в присутствии которого Черчилль следил за словами, он боялся, что колкий Смит в какой-то момент использует их против него и это положит конец их дружбе. К ужасу Клемми, Смит был приглашен и согласился стать крестным отцом Рэндольфа. Черчилль полагал, что он должен стать центральной фигурой в партии «самых лучших». Их дружба не прерывалась в момент бюджетного кризиса, кризиса в Палате лордов и кризиса по Ольстеру. Но единственной вещью, относительно которой они достигли согласия, был «женский вопрос»: Смит, чье «остроумие не пощадило ни одного мужчину и не затронуло ни одной женщины», не позволил бы своим дочерям поступить в пансион или университет, он полагал, что участие в публичной жизни разрушает женское начало. Смит и Черчилль славились приступами громкого и продолжительного хохота. Не имея возможности навязать свои порядки старомодному «Книжному клубу», основанным еще доктором Джонсоном, они создали альтернативный «Другой клуб», членами которого стали их приятели, и в конечном итоге он стал более популярен – там было больше живого остроумия, энергии, если не сказать больше – мудрости. Этот клуб стал своего рода мостом между двумя враждебными лагерями, поскольку консерваторы захлопнули все двери перед носом либералов. Это был один из немногих периодов в истории Англии, когда члены двух партий не встречались ни в бальных залах, ни за обеденным столом. Нью-Йорк и Париж выступали сценой политических раздоров, но в Лондоне общество всегда стояло выше партий, и этот разрыв был в равной степени болезненным и непривычным. «Мы заключили лучшую из сделок. Герцогини нас гонят, баронессы дают в нашу честь обед. Но что остается либералам? Увы, Общество благородных девиц», – говорил Смит.

Однако это вовсе не значит, что из-за своих политических взглядов или по какой-то иной причине Черчилль стал персоной нон грата в гостиных Мэйфэра. Ему всегда были рады. В любом случае у него не было недостатка в развлечениях. Он и Клемми всегда умудрялись оставаться «на коне», – так в терминологии ипподрома он называл «способность быть на высоте социального комфорта». Однажды он выразил это так: «Я всегда жил своим трудом и всегда имел при себе пару бутылок шампанского: одну – для себя и вторую – для друга». В 1911-м Асквит, почувствовав приближение войны, организовал перевод Черчилля в Военно-морское министерство. Как первому лорду Адмиралтейства ему предоставили «лучшие служебные апартаменты в Уайтхолле». Пока он там работал, штат его домашней прислуги увеличился с семи человек до двенадцати, и Клемми могла организовывать грандиозные вечера и приемы. И это было еще не все. В его распоряжении находилась большая ведомственная яхта «Чародейка», водоизмещением 4000 тон, с командой 196 человек. Все это доставляло ему удовольствие: «Это была самая потрясающая игрушка в моей жизни». Парусная регата под ясным небом стала самым популярным развлечением довоенной аристократии. Черчилль регулярно организовывал большие весенне-летние круизы для друзей, светских и политических, – начиная с Асквита и далее по нисходящей. Сохранились восторженные описания этих круизов, но там нет упоминаний о фривольностях. Королевский флот был огромной и сложной боевой машиной. Этот «the Senior Service» был безоговорочно приверженный собственному распорядку и решительно не намеренный его менять. Старшие командиры относились к Черчиллю с опасением. Младшие офицеры, старшины и рядовые матросы видели в нем героя, особенно после того, как он повысил им жалование. Сотни мелких флотилий и военно-морских баз находились вблизи Британских островов и в Средиземном море. Имея в распоряжении «Чародейку», Черчилль побывал на каждой из них, проведя на борту восемнадцать месяцев из трех лет службы в военно-морском министерстве. Он интересовался всем и всеми. Он работал по восемнадцать часов в сутки и поразительно быстро изучил тактику ведения морского боя. Такой ритм жизни нравился ему больше всего. Вопреки протестам разгневанной оппозиции, он создал штаб флота. Черчилль положил начало историческому переходу с угля на нефть, в результате появился принципиально новый класс гигантских военных кораблей, таких как «Королева Елизавета», – они уже работали на жидком топливе. Он стал создателем военно-морской авиации, настаивал на разработке проектов авианосца, научился управлять самолетом и летал с безрассудным удовольствием так часто, как только мог, до тех пор, пока Клемми, встав на колени, не убедила его отказаться от этого занятия. Не ведая препятствий на своем пути, он уверенно привел Британию к активному участию в нефтяных разработках, инвестировав в Персию и создав огромную англо-персидскую нефтяную компанию (сегодня известную как «Бритиш Петролеум»). По прошествии десятилетий оказалось, что эта инвестиция была даже более выгодной, чем покупка Дизраэли Суэцкого канала.