Шрифт:
Сеттер, неподвижно лежавший на подстилке, оживился и, виляя хвостом, подошел к хозяину.
– Будь здоров, Перлушка!
Корнил Саввич выпил. Он ничем не закусывал и только подносил к носу кусок черного хлеба, сильно нюхая его.
– Я вам сейчас покажу, какой у меня умница Перл. Смотри, Перлушка, ты болен, но любишь жареную рыбку…
– Андрюше надо оставить, – робко сказала Марья Саввишна.
– Останется. Гость ничего не ест… Перлушка, смирно!
Корнил Саввич положил на нос Перлу навагу и начал:
– Ел Греч, ел Булгарин [8] , ел Лаврович, ел Шулейкин, ел Страстной бульвар…
Сеттер стоял неподвижно, опустив хвост, покорно глядя на хозяина своими красивыми, большими глазами.
– Ел Корнил Саввич Втуненко!
Пес подбросил носом рыбку и схватил ее в воздухе раскрытою пастью. Корнил Саввич с торжеством посмотрел на гостя.
«Тенденциозная собака», – подумал Вышневолоцкий.
– А кот не умеет?
– Выжил из ума… А впрочем, до сих пор амурится. А жирный, каналья. Сала много. Говорят, за границей котов едят…
8
Греч Николай Иванович (1787–1867), Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859) – русские журналисты и писатели, издававшие совместно реакционную газету «Северная пчела».
Корнил Саввич с задумчивой, сластолюбивой улыбкой стал ласкать кота.
– Андрюша! – позвала Марья Саввишна сына. – Иди!
Вошел мальчик-горбунчик, с старообразным лицом и острыми плечами, приподнятыми до ушей.
– Поклонись гостю! – скомандовал отец. Горбунчик издали шаркнул ножкой.
– Кушай, детка.
Мать подала ему ломоть хлеба и пару рыбок. Андрюша отошел в сторону, к окну, и молча съел завтрак. Потом он поклонился гостю и, сказав: «Покорно благодарю вас, папаша и мамаша», – ушел назад.
– Хорошо учится… – произнес отец. – Ну-те, что же вы приуныли? Марья Саввишна, проси! Выходит так, что я один пью… Не хотите? Один выпью!
Алый цвет шагреневого носа Корпила Саввича стал еще гуще, щеки покрылись сине-багровым румянцем. В узеньких глазах блестела влага того пьяного бессмыслия, которое так противно трезвым людям. Но Корнил Саввич еще крепился и не хотел показать, что он пьян.
– Василий Темный! – говорил он, – не ожидал, что встречу… Василий Темный был великий государь. Но только я на его слепоте теорию построил. Сам Герцен погрозил пальцем: умно, Корнил Саввич, умно! А я его в ручку… Но, позвольте, вы к нам или в Петербург? Мое дело сторона, есть тут купец Самореин и очень нуждается в легком пере, потому что фабричный инспектор уголовщину возводит, а у него, надо сказать… – Корнил Саввич подмигнул Вышневолоцкому и дополнил речь жестом, который состоял в движении пальцем по неопределенному направлению.
Вышневолоцкий встал и начал прощаться. Хозяева удерживали его. Корнил Саввич едва стоял на ногах. Когда он сидел, то не казался таким пьяным. Вышневолоцкий уронил шапку – старик бросился поднимать ее и поскользнулся.
– Пьяненький, – сказала Марья Саввишна. – Что юродствуешь? Иди спать на диван.
Корнил Саввич поднялся, улыбаясь и мотая головой.
– А, не правится! Расскажу им, какой ты муж и каково мне с тобой. Был у нас, знаете, диван и надоел до того, что не могу видеть. Я позвала хламщика и продала диван за два рубля. А хламщик встречает через неделю и говорит: благодарю вас, Марья Саввишна, купил диван за два рубля, а в диване, под спинкой, нашел пять рублей… Кто же, как не Корнил Саввич? От жены прячет деньги и кутит, а людям говорит, что мы вместе пьем.
Корнял Саввич стоял, сонно улыбаясь. У Марьи Саввишны глаза горели, как угольки: ей было жаль пяти рублей. В отворенную дверь виднелось пространство за перегородкой. Там у окна сидел горбунчик, подперши голову рукой, и задумчиво смотрел вдаль, на златоглавую Москву.
Вышневолоцкий еще раз простился с хозяевами и ушел.
Тяжело было у него на сердце.