Наступила ночь. Погрузилась в сон столица Зета.

На корабле друзья Ясона обсуждали недавние события. Им было ясно, что Ясон не откажется от предложения Зета. Но нет ли здесь какой-нибудь ловушки? Каким богам приносить жертвы? У кого спрашивать совета?

Нет ли здесь какого-нибудь оракула?
– спросил Орфей.- Лучше всего - владычица Гера. Ведь она покровительствует Ясону?

Геру здесь не почитают,- ответил Китисор.- В нашем положении может помочь среброногая Афродита.

Афродита, я думаю, уже помогла,- улыбнулся Орфей.

Что ты имеешь в виду?
– спросил Китисор.

Насколько я понимаю, стрела Эроса уже не дала промаха. Пока Ясон вел словесный поединок с Зетом, я наблюдал за его дочерью, Медеей, не спускавшей с него глаз. Уверен, что она попала в сети Афродиты.

Это сулит нам всем большую пользу!
– закричал Китисор.- Ведь Медея-служительница Гекеты, все об этом здесь говорят. Она знает пути небесных светил и умеет возвращать к жизни мертвых.

Что ты предлагаешь?
– спросил Теламон.

Принести жертву Афродите, и, если богиня ее примет, нам всем идти во дворец, или нет, лучше мне одному идти, а вам оставаться на местах. Я сам поговорю с Медеей.

И пока аргонавты спокойно спали, совершив все приготовления для завтрашнего жертвоприношения богине любви Афродите, не было покоя в чертогах Медеи. Снились ей сны один тревожнее другого. То снится ей, что Ясон борется с быками, а наградой за победу герою должна служить сама Медея. То снится ей, что она сама вступает в борьбу с дышащими пламенем быками и легко побеждает их. То видит, как отказывают родители отдать ее в жены Ясону: ведь не он победил быков. Разгорается спор между Ясоном и Зетом, сама Медея должна решить этот спор, когда же решила она спор в пользу Ясона, приснилось Медее, что изгнана она и пережидает дождь под широкими воротами. Кроме нее, не было никого. Только на толстом круглом столбе сидел сверчок. Вдруг откуда-то собралось несчетное множество ворон. Они описали круг над Медеей и принялись что-то клевать. Прошло несколько минут. Медея, съежившись, как кошка, и затаив дыхание, заглянула в окно огромного дворца. Вдруг она заметила широкую лестницу, ведущую во дворец. Поднявшись на две-три ступеньки, она обнаружила, что там, во дворце, наверху, кто-то есть с зажженным светом, к тому же свет двигался то в одну сторону, то в другую. Это сразу бросилось Медее в глаза. Неслышно, как ящерица, почти ползком добралась она до верхней ступени. И затем, насколько возможно прижавшись всем телом к лестнице, вытянув шею, она заглянула внутрь. Во дворце, в беспорядке валялось множество трупов, но так как свет позволял видеть меньшее пространство, чем хотелось, то, сколько их, Медея не могла разобрать. Единственное, что хоть и смутно, но удавалось ей разглядеть, это - что были среди них трупы голые и трупы одетые. Трупы женщин и мужчин валялись вперемежку. Все они валялись на полу как попало, с раскрытыми ртами, с раскинутыми руками, словно глиняные куклы, так что можно было даже усомниться, были ли они когда-нибудь живыми людьми. Освещенные тусклым светом, падавшим на выступающие части тела - плечи или груди, отчего тени во впадинах казались еще черней, они молчали, как немые, вечным молчанием.

От трупного запаха Медея невольно зажала нос. Но в следующее мгновение она забыла о том, что нужно зажимать нос: то, что увидела Медея, почти совершенно лишило ее обоняния. Только в тот миг глаза ее различили фигурку, сидевшую на корточках среди трупов. Это была низенькая, тощая, седая старуха, похожая на обезьяну, в платье ярко-лилового цвета. Держа в правой руке зажженную кедровую лучину, она пристально вглядывалась в лица двух трупов. Судя по кудрявым волосам и маленьким тельцам, это были трупы двух детей. Медея, казалось, перестала даже дышать. Между тем старуха, воткнув лучину в щель между досками пола, протянула обе руки к головкам трупов, на которые она до сих пор смотрела, и, совсем как обезьяна, ищущая вшей у детенышей, принялась волосок за волоском выдергивать волосы. Они, по-видимому, легко поддавались ее усилиям. По мере того, как она вырывала один волос за другим, страх в сердце Медеи понемногу проходил. И в то же время в ней поднималась сильнейшая ненависть к старухе. В ней с каждой минутой усиливалось отвращение ко всякому злу вообще.

Она, разумеется, не понимала, почему старуха выдергивала волосы у трупов. И вот, напружинив ноги, Медея одним скачком бросилась с лестницы внутрь. И взявшись за рукоятку кинжала, большими шагами подошла к старухе.

Как только взгляд старухи упал на Медею, она тотчас вскочила:

Стой! Куда?
– закричала Медея, заступая ей дорогу, когда старуха, спотыкаясь о трупы, растерянно кинулась, было, бежать. Медея толкнула ее обратно. Некоторое время они в полном молчании боролись среди трупов, вцепившись друг в друга. Но кто одолеет - было ясно с самого начала. В конце концов Медея скрутила старухе руки и повалила ее на пол. Руки ее были кости да кожа, точь в точь куриные лапки.

Что ты делала? Говори. Если не скажешь, пожалеешь.- И, оттолкнув старуху, Медея выхватила кинжал и поднесла его к ее глазам. Но старуха молчала. С трясущимися руками, задыхаясь, раскрыв глаза так, что они чуть не вылезали из орбит, она упорно, как немая, молчала...

Только тогда Медея осознала, что старуха полностью в ее власти. Это сознание как-то незаметно охладило пылавшую в ней злобу. Остались только обычные чувства покоя и удовлетворения. Глядя на старуху сверху вниз, она уже мягче сказала:

Скажи, что ты делала сейчас здесь?

Старуха еще шире раскрыла и без того широко раскрытые глаза с покрасневшими веками и уставилась в лицо Медеи. Уставилась острым взглядом хищной птицы. Потом, как будто жуя что-то, зашевелила сморщенными губами, из-за морщин, почти слившихся с носом. Было видно, как на ее тонкой шее двигается острый кадык. И из ее горла до ушей Медеи донесся прерывистый глухой голос, похожий на карканье вороны:

Рвала волосы... рвала волосы... Тем и живу... Я не думаю, что я делаю худо, нет! Ведь я без этого помру с голоду. И богиня Геката, меня, наверное бы, не осудила.

Вот значит как?
– едва поборов страх и отвращение, проговорила Медея. И вдруг, в тот самый миг, она увидела, что у старухи - ее лицо. Сунув под мышку сорванное со старухи платье ярко-лилового цвета, она в мгновение ока сбежала по крутой лестнице в ночную тьму. А старуха, сначала лежавшая неподвижно, как мертвая, поднялась с трупов, голая, и поползла за ней следом, не то плача, не то ворча, нагнувшись так, что короткие седые волосы спутанными космами свешивались ей на лоб. Вокруг была только черная глубокая ночь.