Триумф, в котором ему отказал сенат, дожидался его на городских улицах. Приближалось время выборов на 205 год, и в Рим устремились массы народу, спешившие не столько принять участие в работе комиций, сколько, как утверждает Тит Ливий (XXVIII, 38, 8), поглазеть на Сципиона. Горожане осаждали его дом, расположенный за Tabernae Veteres — Старыми лавками, на границе форума. Впоследствии на этом самом месте появится базилика Семпрониев, а еще позже, во времена Цезаря, базилика Юлиев. Стоило ему явиться в Капитолий, — мы помним, что он имел привычку уединяться для молитвы в этом храме, — как его немедленно окружала толпа зевак. Исполняя обет, данный еще в Испании, Сципион принес в жертву Юпитеру сотню быков. Но вот начались выборы. Работой комиций руководил консул, срок полномочий которого подходил к концу, патриций Л. Вентурий Филон, друг семейства Корнелиев Сципионов. Новым консулом был избран Сципион, его коллегой стал П. Лициний Красс. Красс принадлежал к плебейскому сословию, но его семья владела таким огромным личным состоянием, что окружающие присвоили ему прозвище Богач (Dives), которое впоследствии носили и все его потомки, включая того Красса, что вместе с Цезарем и Помпеем на закате Республики вошел в первый «триумвират». Тот же Лициний Красс с 212 года занимал должность верховного понтифика, высшую в римской религиозной иерархии, в силу чего не имел права покидать италийскую землю. Поэтому весной 205 года, когда вновь избранные консулы решали вопрос о провинциях, обошлось без жеребьевки: Крассу достался Бруттий, где все еще хозяйничал Ганнибал, а Сципиону — Сицилия.

Почему именно Сицилия? Видимо, потому, что этот остров, уже подчинившийся Риму, рассматривался здесь как удобная «подножка», вспрыгнув на которую можно было добраться и до Африки. В сущности, повторялась ситуация 218 года, когда второй консул Тиберий Семпроний Лонг прибыл сюда для подготовки будущего вторжения в Африку, с той лишь разницей, что теперь, после утраты независимости Сиракузами, римляне чувствовали себя в Сицилии еще более уверенно. Сципион добивался консулата, чувствуя за собой поддержку плебса и вынашивая замысел переноса войны в Африку. Вскоре этот вопрос уже обсуждался в сенате. Сенаторскую оппозицию этому проекту, по свидетельству Тита Ливия (XXVIII, 40–42), выразил Фабий Максим. Как старейший член сената (до смерти ему оставалось два года), он занимал почетную должность «принцепса» и руководил заседанием. Он же имел право выступать первым по любому вопросу. Высказываясь против африканской кампании, Фабий Максим настойчиво подчеркивал, что за 12 лет войны сельское хозяйство Италии пришло в упадок, что колонии и союзные Риму государства и так принесли на ее алтарь слишком много жертв. По его мнению, вместо всяких рискованных авантюр следовало напрячь оставшиеся силы и поскорее изгнать Ганнибала с италийской земли, тем более что его уже удалось вытеснить к самому морю и вынудить защищаться. Речь Фабия выдавала не столько зависть к военной славе молодого Сципиона, сколько глубокое беспокойство того класса римских политиков, чьи интересы выражал старик-сенатор: он смутно ощущал, что за фигурой полководца-победителя поднимается совершенно новый тип политика, все более и более склонный к опоре на простой народ. И не только на народ, но и на армию — вполне возможно, что и до Рима докатились слухи об «имперских» почестях, которые он получил от своих солдат в Испании. В целом, Фабий и клан, который он представлял, не поддерживали идеи расширения границ государства, тогда как естественным следствием военной операции на юге Сицилии стала бы политика экспансии (P. Grimal, 1975, pp. 138–139).

Отстаивая свой план вторжения в Африку, Сципион в ответной речи обратил внимание сенаторов на то, что за минувшие 50 лет ситуация коренным образом изменилась и теперь у него в руках есть козыри, которых не было у Регула, — именно его неудачную попытку вспоминал Фабий, пугая собрание всевозможными опасностями предприятия. Карфаген, говорил Сципион, ослаблен; его нумидийские союзники ненадежны и в любую минуту готовы переметнуться в другой лагерь, как, например, Масинисса; наемники, из которых состоит его армия, склонны к бунтам, как это показало недавнее прошлое. Несмотря на яркую аргументацию, речь Сципиона вызвала недоверие. Дело в том, что до сенаторов дошли слухи о готовности консула, если он не встретит поддержки, обратиться напрямую к плебисциту. Слово взял другой прославленный полководец, ветеран Кв. Фульвий Флакк, который в лоб задал Сципиону вопрос: согласен ли он с решением сената о выборе провинции или намерен перенести обсуждение дела в комиции? От прямого ответа Сципион ушел и заявил, что будет действовать в интересах государства. Сенаторы явственно ощутили угрозу «потери лица», которая неминуемо ждала их, если бы дело дошло до народного голосования. В конце концов они решили не рисковать, а Сципион согласился не посягать на их авторитет. На этих условиях он получил в качестве своей провинции Сицилию и оговорил себе право начать африканскую кампанию, если того потребуют стратегические интересы государства. Впервые в истории Рима в руках полководца оказались столь весомые полномочия.

Если не считать операции по взятию города Локры, весь 205 год Сципион посвятил подготовке к будущей войне. Сколотить дееспособную армию оказалось совсем не просто. Сенат, так и не простивший ему слишком откровенного давления на свои решения, отказался финансировать новое предприятие за счет Республики. Зато в Сицилии его ждали два легиона, составленные из солдат-ветеранов, оставшихся в живых участников битвы при Каннах. В 216–215 годах они в течение нескольких месяцев несли службу в Кампании, а затем в наказание были переброшены в Сицилию (Тит Ливий, XXIII, 25, 7). С той поры большинство из них успело искупить свою вину, а заодно и приобрести бесценный опыт, участвуя под командованием Марцелла в осаде Сиракуз. На их воинственный дух и сделал ставку Сципион. Кроме того, он объявил набор добровольцев среди умбров, сабинян, марсов и пелигнов, в результате чего его войско пополнилось еще семью тысячами воинов: практически вся Центральная Италия ответила на призыв о мобилизации. К тридцати военным кораблям, стоящим на рейде в Лилибее, он добавил еще столько же — 20 квинкверем и 10 квадрирем. Всю зиму 205/04 года спешно сооруженные суда сохли в порту Панорма (ныне Палермо). Тит Ливий (XXVIII, 45, 14–20) с энтузиазмом перечисляет всех, кто откликнулся на зов Сципиона и внес лепту в оснащение его будущей армии и флота: жители этрусского города Популонии обеспечили тяжелое железное снаряжение; Перузия и Клузий поставили дерево; население Тарквиний и Вольтерры взяло на себя изготовление килей и парусов; наконец, обитатели Арретия проявили неслыханную щедрость и снабдили полководца массой всевозможных и необходимых вещей, от ручных мельниц для зерна (солдаты получали ежедневный хлебный паек не мукой, а зерном) до дротиков, включая разнообразный инструмент, без которого не обойтись в походе — топоры, лопаты, серпы и даже корзины [110] .

В начале 204 года к исполнению своих обязанностей приступили вновь избранные консулы — патриций М. Корнелий Цетег и П. Семпроний Тудитан, плебей и военный трибун, отличившийся храбростью в битве при Каннах (Тит Ливий, XXII, 50, 6-11). Сципион в качестве проконсула еще на год остался командующим армией, а наместником Сицилии стал претор М. Помпоний Матон, по материнской линии приходившийся ему двоюродным братом. Можно сказать, что с этим назначением Сципиону крупно повезло, поскольку весной 204 года, как раз тогда, когда он готовился к африканскому походу, Кв. Фабий Максим от лица сената выдвинул против него серьезное обвинение, возложив на него ответственность за кровавые столкновения между легатом Племинием и его подчиненными — это случилось в Локрах, взятых год тому назад. Фабий надеялся привлечь Сципиона к ответу за самовольную — без позволения сената — отлучку из вверенной ему провинции (Сицилии), а затем поставить перед комициями вопрос о лишении его звания командующего армией. По мнению многих сенаторов, он также заслуживал упрека за свой филэлленизм, который он слишком афишировал, а это в ту пору считалось в Риме тяжким проступком. Выпутаться из этой неприятной ситуации проконсулу помог диктатор Кв. Цецилий Метелл, проводивший выборы в отсутствие Красса, из-за болезни задержавшегося в Бруттии. Отметим, что на протяжении следующих лет Цецилий Метелл неоднократно будет оказывать Сципиону помощь и твердую поддержку. Пока же он предложил, чтобы комиссию по разбирательству беспорядков в Локрах возглавил наместник Сицилии М. Помпоний Матон. Надо думать, что Помпонию пришлось пустить в ход весь свой авторитет, чтобы снять со своего двоюродного брата обвинения. Вообще говоря, семейству Сципионов в те годы неслыханно везло. Чуть позже, в апреле 204 года, сенат избрал «лучшим гражданином» Рима еще одного из его двоюродных братьев — Сципиона Назику, сына Гнея, погибшего в Испании. В этом качестве ему выпала честь с великой помпой встречать в Остии так называемую «Идейскую Мать» — священный камень из фригийского города Пессинунта, переданный тогдашним союзником Рима Атгалом Пергамским. Незадолго до этого Сивиллины книги предсказали, что враг, проникший в Италию, будет побежден и изгнан, если Рим признает культ Кибелы — «матери богов». Назике к тому времени исполнилось всего 25 лет, и он даже не был еще квестуром, и выбор, сделанный сенаторами, привел в недоумение многих, в том числе и Тита Ливия (XXIX, 14, 9), который наверняка имел на этот счет свои соображения, но, к сожалению, не нашел нужным поделиться ими с читателем.

Лето 204 года Сципион провел в Лилибее, где совместно с Помпонием определил количество и состав войск для переброски в Африку. Источники, которыми пользовался Тит Ливий, сообщают достаточно разноречивые сведения об общей численности формировавшейся армии, но в конце концов историк отдал предпочтение наибольшей цифре: 35 тысяч пехотинцев и всадников [111] . Учитывая масштаб предстоящей кампании, эти данные и нам представляются наиболее достоверными. Ядро армии составили ветераны Каннского сражения, объединенные в пятый и шестой легионы. Они отличались особенно воинственным духом и сильнее, чем кто-либо, жаждали реванша. Должно быть, картина отплытия римского войска с берегов Сицилии выглядела впечатляюще: четыре сотни грузовых судов под охраной четырех десятков боевых кораблей; правофланговой эскадрой командовал сам Сципион, рядом с которым находился и его брат Луций; левофланговая эскадра шла под управлением префекта флота Лелия, которому помогал homo novus (новый человек), молодой квестор из плебеев М. Порций Катон, будущий прославленный Цензор.

Если верить Титу Ливию, накануне отплытия Сципион отдал лоцманам приказ держать курс на Эмпории, то есть на Малый Сирт, расположенный за заливом Габес, на южном побережье современного Туниса. Как сообщает латинский историк, на утро третьего дня флот приблизился к мысу Меркурия (ныне мыс Бон). В это время вокруг сгустился туман, скрыв своей пеленой показавшийся вдали берег, и, поскольку приближалась ночь, Сципион приказал бросить якоря и сделать остановку. На следующее утро, когда туман рассеялся и взорам мореходов вновь открылся африканский берег, выяснилось, что это уже не мыс Меркурия, а совсем другое место, в латинском тексте именуемое Pulchri promunturium, или мыс Аполлона, то есть «прекрасного бога» (ныне мыс Рас-Эльмекки), образующий северо-западную линию Карфагенского залива (J. Desanges, 1980, р. 210).

На первый взгляд, за прошедшую ночь ветер отнес римские суда не к югу, где прямо по курсу виднелся мыс Бон, а к западу. По версии Тита Ливия (XXIX, 27, 8-13), первоначальный замысел Сципиона заключался в том, чтобы повторить путь, которым в древности прошел Агафокл и совсем недавно Регул, и причалить на побережье Келибии или чуть дальше, в районе Хаммамета, однако волей Эола он оказался гораздо западнее и, не решившись спорить с богом ветров, велел идти прямо к мысу Аполлона и начать высадку на побережье Утики. Откровенно говоря, нам слабо верится в то, что проконсул мог столь спокойно подчиниться капризу стихии. Гораздо более вероятно, как это предположил еще Гзель (S. Gsell, 1921, III, р. 213), что, даже если туман задержал его у мыса Бон, он продолжал двигаться в заранее выбранном направлении, то есть к побережью Утики. Что касается Эмпорий, названных Титом Ливием в качестве ориентира для римских лоцманов, то их упоминание в тексте можно объяснить двояко: либо историк просто ошибся, либо Сципион прибегнул к военной хитрости, опасаясь карфагенских шпионов, кишевших в окрестностях Лилибея. С другой стороны, мог ли он всерьез рассчитывать, что эта умело запущенная «деза» прибудет в Карфаген намного раньше его самого и сослужит ему добрую службу? В поисках ответа на этот вопрос мы сталкиваемся с проблемой средств оптической сигнализации, наверняка существовавших в те времена и использовавшихся для связи пунической метрополии с мысом Бон (S. Lancel, 1995, р. 402). В хорошую погоду подобная система вполне могла действовать, однако ее эффективность для передачи сообщений между мысом Бон и башнями, выстроенными на западном побережье Сицилии, представляется весьма сомнительной.