В последующие годы Кольвеник потерял свое состояние, а его особняк превратился в замок теней и развалин. После нескольких месяцев неоплачиваемого труда прислуга ушла, и только личный шофер Кольвеника остался ему верен. Ходили страшные слухи о том, что супруги Кольвеник живут среди крыс, блуждая по своему огромному склепу, в котором сами же себя и похоронили.

В декабре 1948 года ужасный пожар уничтожил дом супругов. Газета «Бруси» писала, что пламя было видно аж из Матаро. Свидетели тех событий утверждали, что небо Барселоны превратилось в багровое покрывало, и что пепельные облака закрывали небо до самого рассвета. Толпа людей молча смотрела на дымящиеся руины здания. Обугленные обнявшиеся тела Евы и Михаила нашли на чердаке. Их фотография появилась на страницах «Вангардии» под заголовком «Конец эпохи».

К началу 1949 года Барселона стала уже забывать историю Михаила Кольвеника и Евы Ириновой. Большой город стремительно менялся, и загадка «Вело Гранелл» стала частью легендарного прошлого, навеки утерянного.

История, которую мне рассказал Бенжамин Сентис, незримой тенью преследовала меня до конца недели. Чем больше я прокручивал ее в голове, тем сильнее становилось впечатление, что в ней чего-то не хватает. Чего — уже другой вопрос. Эти размышления не покидали меня от зари до зари, пока я с нетерпением ждал возвращения Марины и Германа.

Вечерами, после окончания занятий, я приходил в их дом проверить, все ли в порядке.

Кафка неизменно встречал меня у главного входа, иногда с охотничьей добычей в клыках. Я наливал молока в его тарелку, и мы беседовали; точнее, он пил молоко, а я разглагольствовал.

Не раз меня посещала заманчивая мысль исследовать пустое жилище, но я не стал этого делать. Присутствие хозяев чувствовалось в каждом углу дома. Обычно я сидел в особняке до наступления сумерек, наслаждаясь теплотой невидимой компании. Я располагался в зале с картинами и часами разглядывал картины, которые Герман написал пятнадцать лет назад. Я видел на этих портретах взрослую Марину, женщину, в которую она превратится. Мне было интересно, смогу ли я когда-нибудь создать что-то настолько же ценное. Хоть сколько-нибудь ценное.

В воскресенье я как штык стоял на вокзале Франции. До прибытия экспресса из Мадрида оставалось еще два часа. Я проводил их, блуждая по зданию, под сводом которого поезда и иностранцы сливались в единый поток странников.

Я всегда думал, что старинный железнодорожный вокзал — это одно из немногих мест в мире, где еще сохранилась магия. В них живут призраки воспоминаний и прощаний вместе с началом сотен путешествий в дальние края, путешествий в один конец. «Если однажды я потеряюсь, пусть меня ищут на вокзале», подумал я.

Свисток мадридского экспресса пробудил меня от философских раздумий. Поезд примчался на станцию на полном ходу, и раздался скрип тормозов. Медленно и степенно, как и положено такой грузной машине, поезд остановился. Первые пассажиры — просто безымянные силуэты — начали сходить с поезда.

Я лихорадочно обыскивал взглядом перрон, сердце бешено билось в груди. Десятки незнакомых лиц мелькали передо мной. Вскоре я начал задумываться — а не ошибся ли я днем, поездом, вокзалом, городом или планетой. В этот момент я услышал голос, который не мог не узнать.

— Дорогой Оскар, вот так сюрприз. Мы по вам соскучились.

— Могу сказать то же самое, — ответил я, пожимая руку пожилого художника.

Марина вышла из вагона следом.

На ней было то же белое платье, что и в день отъезда. Она молча мне улыбнулась, глаза засияли.

— И как там в Мадриде? — спросил я, взяв у Германа чемодан.

— Чудесно. И в десять раз прекраснее, чем в мой последний визит, — ответил Герман. — Если он не перестанет расти, то скоро займет всю равнину.

Я заметил, что Герман говорил особенно бодро и оживленно, из чего стало ясно, что новости от доктора из Ла-Пас были замечательные. По дороге к выходу, пока Герман поддерживал непринужденную беседу о развитии железнодорожного транспорта с оторопевшим носильщиком, мы с Мариной могли поговорить наедине. Она сильно сжала мне руку.

— Как все прошло? — прошептал я. — Герман вроде бы весел.

— Хорошо. Очень хорошо. Спасибо, что приехал нас встретить.

— Спасибо, что вернулась, — ответил я. — Барселона опустела с вашим отъездом… Мне столько надо тебе рассказать.

Мы остановили у вокзала такси — старенький «Додж», который шумел сильнее мадридского экспресса. Мы ехали по улице Рамблас, и Герман, довольный, улыбался, глядя на людей, рыночные площади и цветочные киоски.

— Пусть говорят, что хотят, но такой улицы нет ни в одном городе мира, дорогой Оскар. Даже в Нью-Йорке.

Марина благосклонно слушала комментарии отца, который после поездки казался оживленнее и моложе.

— Чудесное утро, не правда ли? — быстро спросил Герман.

— Да, — ответил я.