Еще и фамилия-то какая противная… Графиня, наверно, какая-нибудь, ко всему прочему. Высокомерная, надменная, спесивая, как все они, аристократы.

Ой, боже, что за глупости лезут в голову! Но это все от шока, от неумения себя вести в такой ситуации. И посоветоваться не с кем абсолютно, не с тетушкой же.

И все-таки Джули с горя и отчаяния отправилась к тетушке. И та, конечно, ни секунды не колебалась: немедленный разрыв, нельзя давать себя так унижать, так оскорблять, так низко обманывать! И развод — как можно скорее, пока еще не поздно. Пока у нее еще есть шанс создать нормальную семью!

А как же любовь? А как же ребенок, в конце концов! Шанталь обожает отца. Да и она, Джули, даже представить себя не может с другим мужчиной, да ни за что на свете!

Это все только кажется так, это все пройдет, и Шанталь лучше не иметь никакого отца, чем такого бродягу с непонятной профессией, шатающегося по всему свету.

Джули спорила яростно, шипела на тетушку, в конце разговора они совсем разругались, и она впервые в жизни ушла, оглушительно громко хлопнув дверью.

Но придя домой, сделала почему-то ровно то, что тетушка советовала, а именно: положила омерзительные фотографии на видном месте на кухне, куда Карл обязательно придет налить себе чаю, когда вернется поздно вечером из города Ват, где он снимал какие-то показы мод на фоне римских развалин.

Долго укладывала спать Шанталь, которая все время спрашивала: что с тобой, мамочка, и от этого очень трудно было не разреветься.

Вернулась на кухню, хотела уничтожить снимки, но в последний момент опять передумала. Добавила к ним записку: «Займись с утра девочкой. Меня не будет».

Хотела позвонить тетке, помириться напоследок. Но раздумала. Вдруг тетка догадается?

Заперлась в спальне, забралась в постель, перемешала все снотворные, какие только у нее были, проглотила. Вкус был отвратительный, ни на что не похожий. А потом долго ничего не чувствовала — ни боли, ни тошноты, ничего вообще, как будто все органы чувств атрофировались. Лежала в темноте, не чуя себя, и только тихо скулила, а потом забытье все-таки надвинулось откуда-то, одолело ее, скрутило и погрузило в мутную черноту.

 Джули смотрела на спящего почти пятнадцать часов Карла и уже панически думала: Господи, сколько же это будет продолжаться? Впрочем, и в ее жизни совсем недавно случилось так, что она сама проспала столько же — в тот злосчастный день, когда наглоталась снотворных. Вернее, так: Карл, наоборот, долго не давал ей спать после того, как поздно вечером взломал дверь в спальню и разбудил ее. Он тряс ее совершенно беспощадно, щипал больно, бил по щекам. А она вяло сопротивлялась, глаза ее закрывались, и она бормотала: нет, нет, оставь меня, я хочу спать. Но он ее, конечно, пересилил. Заставил принять пару странных круглых таблеток, потом — проглотить безмерное количество теплой воды, и тут ее начало безудержно рвать. И уж от этого она наконец проснулась. Ее били судороги, все тело сотрясалось от рвоты, а он, довольный, повторял: «Отлично, отлично, молодец, вот теперь все будет хорошо!»

Потом у нее начался чудовищный озноб, впервые в жизни она поняла истинное значение выражения «стучать зубами». Она на самом деле ими стучала так, что даже больно было. Но ничего не могла с собой поделать. Потом он ловко сделал ей внутривенный укол, намешав жидкостей из нескольких крохотных ампул. Заварил чай, но не простой, а из каких-то восточных трав. Завернул ее в три одеяла, старательно укутал. Сидел с ней рядом, гладил по голове так ласково, как только он один умеет. И напевал какую-то очень нежную немецкую колыбельную. Озноб постепенно прекратился, она ощутила разливающееся по телу тепло и совсем уже как-то непонятно и нелепо вдруг ощутила себя сказочно счастливой. И с этим дивным ощущением провалилась в глубокий сон без сновидений. И проспала пятнадцать с половиной часов.

А когда проснулась, ее ждал крепкий горячий чай с сухариками. Удивительно — Карл будто подгадал с точностью до минуты момент ее пробуждения.

Она что-то пыталась говорить — он лишь зажимал ей рот, смешно гримасничал и шикал на нее: «Молчи, молчи, потом поговорим». Честно говоря, она действительно ощущала ужасную слабость. Говорить ей было очень трудно. Да и думать тоже. Она, конечно, помнила, что сделала нечто ужасно стыдное, страшное, но вспоминать пока об этом не могла. А Карл повторял тихим, но каким-то особым, шелестящим, проникающим внутрь голосом: «Расслабься, расслабься, не думай ни о чем, у тебя в голове пусто, пусто, все тело как вата». В общем, она опять провалилась в какой-то другой, гипнотический сон. А потом Карл вывел ее из него, сказал: «Теперь тебе уже можно куриного бульона».

Бульон ни в каком виде Джули терпеть не могла. Но на этот раз ей показалось, что это самая дивная еда на свете. В итоге она провела в постели почти три дня. Появлялась и исчезала напуганная Шанталь (хотя Карл сумел успокоить девочку и убедить ее, что мама идет на поправку и беспокоиться не о чем. А потом еще и смешил ее немыслимыми гримасами).

А Джули и действительно быстро шла на поправку, ей даже тетушка не смогла помешать. Хотя, конечно, явилась, пыталась какую-то мораль читать; впрочем, она, конечно, не знала, что произошло. А потому резкость, продемонстрированная по отношению к ней родной племянницей, была не совсем оправданной. И уж точно несправедливой.

Только на четвертый день Карл решил, что Джули окрепла достаточно для серьезного разговора. Она боялась, что он будет стыдить ее, рассказывать, что большинство молодых самоубийц не хотят на самом деле умирать, а лишь пытаются послать сигнал «SOS», привлечь внимание близкого человека. И она готова была признать, что так оно и есть, так оно и было в ее случае и что ей очень стыдно. Хотя на самом деле она вообще не могла вспомнить, что было у нее в голове в тот момент, как будто это была вовсе не она, а кто-то другой, чужой и непонятный.