Впрочем, злоба быстро сменялась слезливым раскаянием, и он, покачиваясь, ползал на коленях, собирая только что разбросанные зеленые кустики, втыкал их в землю:

— Бедняги. Растите, чего уж, я п-понимаю, эх, все не любят Хромоножку. Все, — бессвязно бормотал он заплетающимся языком. — Вишь, повесить меня хотят, — жаловался он невесть кому. — Уйду я, не знаю куда, а уйду. Да хоть в лес. Я ж — повелитель, ха! горшок вонючий, меня не тронут. Кому я нужен такой? Хуже отшельника, хуже ведмедя, да, — плаксиво приговаривал он, снова приваливаясь к забору и ковыряя в носу перепачканным в земле пальцем.

— Чтоб его! — зло пробормотал Питер, поглядывая из зарослей малины на развалившегося под забором Хромоножку.

— Да он же и не соображает ничего, — буркнул и сам еще хмельной Гнус.

— Видно ему оттуда все. Весь двор Гвирнусов как на ладони. Потом брякнет кому — повелители со всего Поселка сбегутся. Любят они Ай-ю-то. Одного, знать, поля ягодки. А ведь как складно получается: и Гвирнус невесть где шляется, и у соседей дома никого. Самое время. И на тебе — сидит.

— Сидит, — подтвердил Гнус. — Сейчас Вислоухий подойдет. Может, его того, к Хромоножке послать?

— Это еще зачем? — подозрительно взглянул на Гнуса Питер.

— Ну, скажет, мол, дома у него кувшинчик от женушки припрятан. А женушка на речке. Стирает. Какой же повелитель откажется? А мы тем временем раз…

— Тсс! — приложил палец к губам охотник. — Чего расшумелся?

— А могу и сам пойти, — прошептал Гнус.

— Э, нет. Знаю я тебя. У тебя вон старое еще не выветрилось. В сторонке остаться хочешь? А ну как Вислоухий не придет? И Рух? А ну как испугались? Или ты и не говорил с ними вовсе? Ну-ка посмотри мне в глаза. Врал?

— Что ты, — возмутился Гнус, — хворост они должны принести.

— Глаза, говорю, свои покажи.

— Вот, вот мои глаза, — проворчал рыболов.

— Ну и рожа, тьфу! — сплюнул, взглянув на лицо приятеля Питер. — По твоим глазам и не разберешь ничего.

— Слушай, а она и вправду того?.. А то если без хвори, так колдунья ведь…

— Того, не того. Боишься?

— Ага.

— Кого? Гвирнуса? Или эту?

— Обоих. Гвирнус кому хочешь шею свернет.

— Ну только не мне, — усмехнулся Питер.

«А у дуба-то, тогда, когда Хромоножку вешали, струхнул», — злобно подумал Гнус.

— А про Ай-ю и сам знаешь, что говорят, — сказал он вслух.

— Потому и запалим. А то говорят-то много чего, да жаль до дела не доходит. Не доходило, — усмехнулся Питер, — хворь, она многим глаза открыла. Слышал, что Илка перед смертью говорила?

— Как не слыхать? Я же потому и…

— Знаю, — обрезал Питер. — Огонь тут нужен. Мне бабка рассказывала, была в ее время колдунья, так ту в реке утопили.

— Ну?

— Утопить-то утопили, только она дней через десять снова как ни в чем не бывало…

— Это утопленница-то?

— Ну да. Потом с неделю по Поселку бродила. Зеленая вся. В тине.

— Э… — пробурчал Гнус, — таких сказок Гергамора тыщу знает.

— Гергамора врет все. А бабке врать ни к чему.

— А ты почем знаешь?

— Тсс! Шуршит, а?

Питер с Гнусом умолкли, настороженно поглядывая по сторонам. На дороге по-прежнему никого не было. Только Хромоножка Бо клевал носом у забора. Но не спал, а время от времени мотал потяжелевшей от хмеля головой и, жалко всхлипывая, бормотал:

— Уйду я! Эй! Слышит кто?!

— Слышит, слышит, — проворчал Питер, — ишь развалился. Жаль, не повесил я его тогда.

— И Ганса жаль, — пробормотал Гнус.

— Заткнись!

Оба снова умолкли, прислушиваясь, — шуршало где-то совсем рядом. Кто-то невидимый пробирался через огород Керка к дому нелюдима.

— Идут, — облегченно вздохнул Гнус. («Вчетвером оно, поди, справимся», — трусливо думал он). — Эй! Рух, дровишки принес?

Направляясь к дому, Гвирнус невольно заглядывал в окна домов. Не пройдя и сотни шагов, он насчитал с десяток заколоченных и мрачно пробормотал себе под нос:

— Вурди меня возьми. Этак и до нас очередь дойдет.

Зажатый в кулаке кувшинчик со снадобьем приятно холодил руку. Он вдруг вспомнил совет Гергаморы — уходить из Поселка. Совсем спятила старуха. Куда ж это? В лес? Но когда встреченные им на пути рыболовы (двое, с помятыми лицами, он и имен-то их не мог вспомнить) вдруг шарахнулись от него чуть не на другой конец улицы, Гвирнус подумал, что, может, в словах старухи и есть смысл. «Свихнулись они тут все, что ли? За пять-то дней? Будто я отшельник. Или ведмедь. Последнее дело друг дружку бояться. Хворь хворью, а с таким страхом и без хвори перемрем».