— Сами? Вот этими руками?

— Отдавал приказы солдатам. Это больше, чем сам. На моих чистых руках всегда были перчатки. Когда мы вторглись в СССР, мне было двадцать пять лет. Сколько было вам?

— Неважно! Я был маленьким мальчиком. Если б попался к вам в руки тогда, вы бы убили меня, мою маму. Повезло.

Он спокойно сидит, прикрыв глаза морщинистыми веками. Отвратительный; как иссохшее чучело ящерицы.

…Что мне делать? Ты слышишь меня? Кровь кипит в жилах. Скажи, что делать? Не могу же я выгнать его из его же кельи! Замаскировался, пристроился к церкви, доживает тут, во Франции. Решил напоследок, перед тем, как сдохнуть, получить от меня, еврея из России, прощение. Чтобы умереть с комфортом.

— Умереть имеет смысл со смыслом, — вдруг произносит он

Я в смятении. Он слышит мои мысли. Снова смотрит на меня. В упор.

— В одна тысяча девятьсот тридцать девятом году в числе немногих отобранных молодых людей я закончил секретное учебное заведение в Берлине, где преподавали тибетские ламы. Вы слышали о таком?

— Да. В нём учился эмигрант Сергей Вронский. Позже он захватил самолёт, перелетел через линию фронта в Россию.

— Он русский, я — немец. Я не перелетел. Три года был на Восточном фронте, оттого знаю язык, вёл допросы без переводчика. — Он вытаскивает из кармана пиджака флакончик, вынимает оттуда таблетку, отправляет её в рот.

— Дать запить?

— Не надо. Благодарю. В одна тысяча девятьсот сорок втором году, зимой, когда Днепр замёрз, я один раз шёл с группой важных генералов по льду мимо штабелей одеревенелых трупов. Что-то произошло. Первый раз почувствовал — мои чистые руки до самых плеч в крови. Да, эти руки, какими я сам никого не убил. В ваших книгах написано — вы лечите людей. Я тоже лечил. И вылечивал. Этими руками. Да, да. Все не просто, не как нам кажется… Хотите курить ещё? Курите.

Щелкаю зажигалкой. Хожу с дымящейся сигаретой от окна к двери, от двери к окну.

А он продолжает:

— Капитуляция застала меня в Мюнхене. По тайной цепочке я был переправлен верными людьми в Южную Америку, в Аргентину. Так я был спасён от международного трибунала. Тогда меня бы повесили. В Аргентине жил под чужим именем, работал на скотобойне Буэнос Айреса. Я был ещё молодой, сильный. Посещал публичные дома. Два года я жил так, и мне было плохо. Через два года нанялся матросом на торговое судно и поплыл из Монтевидео в Макао. Оттуда ещё два года пробирался в Тибет, в Лхасу. Хотел найти своих учителей. Мой кризис был страшен. Вчера в трапезной вечером вы посмотрели на меня, и ваши глаза мне что-то напомнили…

В Лхасе ламы надолго заперли меня под землёй, в келье. Для очистительной медитации. Но я видел только такие глаза… Там я не нашёл спасения… Из Тибета вернулся в Европу, пришёл в полицейское управление Берлина. Я был осуждён на двадцать лет. И все двадцать лет молил Бога о прощении. Там, в тюрьме, со мной были удивительные вещи, не галлюцинации, о чём нельзя говорить. В семьдесят пятом году я вышел из тюрьмы. В тюрьме я все годы работал, был портной. На те деньги, что собрал, купил билет в Израиль, в Иерусалим. Там принёс покаяние в храме Гроба Господня. Там, после долгого времени новициата, стал монахом Общества Иисуса, оттуда был направлен во Францию. Такова моя история. Ужасная история, на самом деле. Ибо я помню тех, в кого по моему приказу стреляли. Помню глаза еврейского мальчика, совсем такие, как у вас… Мать крикнула: «Давид!», когда её расстреливали первой, а он ещё стоял на краю оврага. Его звали Давид.

Отец Бернар сидит под распятием совсем сникший, пугающе жёлтый.

— Может быть, выйдем на свежий воздух? Я тут накурил, — подхожу, помогаю ему подняться.

— Благодарю. Пожалуй, надо идти полежать у себя.

Придерживю его за локоть, веду из комнаты в коридор. На лестнице

он хватается за правый бок, с трудом переводит дыхание и одновременно силится улыбнуться. Никогда не видел такой улыбки.

— Отец Бернар! Простите за исходившую от меня ненависть. Вас Бог простил. А я, я плохой христианин. — Обнимаю его за спину, свожу вниз. — Ваша история — история с прекрасным концом. Вы нашли в себе силы прийти, рассказать её в поучение мне. Понял, если позволите, я когда-нибудь напишу о вас.

Кивает. И когда мы по сырой дорожке подходим к крайней двери дома, оборачивается.

— Умереть имеет смысл со смыслом. Мы должны говорить ещё. Имею сказать вам что-то важное.

— Может быть, посидеть с вами?

— Благодарю. Лучше позовите Марту. Хотя сейчас обед. Пусть придёт отец Андре. Вы тоже обедайте. Часа через два приходите сюда ко мне.

Он медленно скрывается за дверью.

И все вокруг становится тягучим, медленным, как бывает, когда впереди что-то важное, может быть, определяющее жизнь, а время ползёт.

Пятый час. Хожу взад–вперёд по тропинкам. Трясогузка пьёт из лужи. Лист упал на плечо. Как скромное напоминание о девочке Жене… Вон и монахи медленно выходят из церкви, медленно спускаются по крыльцу.

— Отец Андре! — зову я, спохватившись. — Отец Андре!

Он подбегает ко мне.

— Отец Бернар просил вас зайти.

— Теперь вы знаете? Шансов мало. Он долго скрывал. Метастазы.

Монахи стоят в отдалении, ждут. Когда он уходит к больному, приглашают меня пойти с ними в трапезную.