Однако персидские войска до Тифлиса так и не дошли. Они двигались через Борчалинскую провинцию, населенную татарами (азербайджанцами), которые обещали им всяческое содействие и в том числе обеспечение провиантом. Но из-за неурожая борчалинцы не сумели поставить нужное количество хлеба. Царевич Александр расценил это как измену и приказал казнить нескольких знатных людей. Это был крайне опрометчивый шаг с его стороны. Ответом на жестокость стало коварство: местные жители уговорили персов продолжать поход через ущелья, населенные армянами, у которых будто бы зерна имелось вдосталь. Но когда шахская конница втянулась в горные теснины, борчалинцы напали на нее и безжалостно истребили. Самому царевичу Александру с небольшим отрядом едва-едва удалось выскользнуть из западни.

Цицианов понимал важность использования местных военных ресурсов для решения имперских задач. 9 ноября 1805 года он писал Ибрагим-хану Карабахскому: «Так как я с Ширванским Мустафа-ханом не могу дойти до желаемого конца переговоров, то может быть потребно будет ему показать Российскую силу, и для того прошу ваше превосходительство приготовить хотя до 1000 человек конницы для присоединения к отряду, имеющему быть мною предводимому, и приготовить так, чтобы по присылке от меня письменного уведомления она могла тотчас выступить в поход и соединиться со мной; только нужно иметь воинов хорошо вооруженных, а не для грабежа мужиков, кои только в тягость послужат при сражении. Нужно также, чтобы не Ханлар-ага ими командовал, ибо молодой человек без опыта, хотя с храбростью, не может пользы принести при сражении, а он может быть под командой его превосходительства Мехти-аги. Провианта иметь на месяц и таковым же снабдить майора Лисаневича, долженствующего по крайней мере с 150 егерей и двумя пушками соединиться со мной…» [649] Необходимость использования местных ополчений объяснялась еще и тем, что правительство не могло мобилизовать население путем введения рекрутчины — тогдашней формы воинской повинности в России. И христиане, и мусульмане Закавказья панически боялись надевать серую солдатскую шинель и начинали бунтовать при первых намеках на это. В 1804 году Цицианову пришлось даже отказаться от упорядочения при наборе в милицию: унификация численности дружин, установление медицинских и возрастных норм, составление списков и т. д. поставили Грузию на грань всеобщего восстания [650] .

В распоряжении Цицианова было гораздо меньше регулярных войск, чем у его преемников на посту главнокомандующего в Грузии. Но гораздо важнее то обстоятельство, что сами эти войска только начали процесс своего превращения в Кавказский корпус — уникальное явление отечественной военной культуры. «…Кавказская война не есть война обыкновенная; Кавказское войско не есть войско, делающее кампанию. Это скорее воинственный народ, создаваемый Россией и противопоставляемый воинственным народам Кавказа для защиты России…» — писал князь Д. Святополк-Мирский, много лет воевавший с горцами [651] . Полки, действовавшие на турецкой и персидской границе, на Кубани, в Чечне и Дагестане, не просто осваивали особые приемы боя, необходимые для противостояния инициативному и маневренному противнику. Они вбирали в себя воинственный дух Кавказа, перенимали обычаи и нравы местного населения. Десятилетиями участвуя в одних и тех же операциях, они соперничали буквально во всем. Это соперничество становилось одной из главных мотиваций для солдат и офицеров. Если накануне в бою отличался, например, Куринский полк, то на следующий день все чины Кабардинского или Тифлисского полка проявляли чудеса храбрости, чтобы «не поддаться» [652] . «…Соревнование между полками было огромное, даже между частями одного и того же полка, доходившее иногда до неприязненных отношений. Часто слышны были попреки одной части другой в том, что тогда-то 10, 15 лет назад не поддержали вовремя товарищей. Все эти предания, традиции боевых подвигов как частей, так и отдельных личностей передавались солдатам от старых служивых», — писал в своих мемуарах один из участников Кавказской войны [653] .

Представление о своем полку как о «местном племени» настолько глубоко проникло в сознание солдат, что чины полков, воевавших здесь с «ермоловских» времен, называли себя «кавказцами», а части, пришедшие на пополнение корпуса в 1840-е годы, именовали «российскими», причем последнее выражение имело откровенно презрительный оттенок. «Кавказцы» даже не считали своим долгом выручать «российских», когда те попадали в трудное положение. При этом спасение «частей-побратимов», называвшихся по местному обычаю кунаками, считалось святым делом [654] . Такая взаимная неприязнь частей одной армии очень показательна. Люди с общим языком, религией, присягой и подданством считали это второстепенным, выдвигая на первый план в самоидентификации принадлежность к полку. Этот процесс формирования особого духа Отдельного Кавказского корпуса заметен уже при Цицианове. Основную информацию о такого рода явлениях историк обычно черпает из воспоминаний, которые в отношении событий начала XIX столетия довольно скудны. Но и официальные документы позволяют судить о многом. То, что во время штурма Гянджи егеря не пощадили лезгин, не тронув остальных пленных, свидетельствует о своего рода «приватизации» войны, которая невозможна без соответствующих сдвигов в самоидентификации. Превратить вчерашнего мирного пахаря в инициативного и умелого солдата было непросто. Русское крестьянство было демилитаризованной средой, с полным отсутствием навыков владения огнестрельным или холодным оружием и воинских традиций. Во время народных гуляний высшим проявлением воинского духа была драка на кулаках, «стенка на стенку». Ни тебе джигитовки, ни фехтования, ни стрельбы. Примечательно, что один горец, бежавший домой из северной ссылки, уговаривал своих соплеменников продолжать сопротивление — по его верным сведениям, у царя «кончались солдаты»: на всем пути от Архангельска до Ставрополя беглец видел одних только мужиков с сохами.

Что же за люди воевали за славу российскую, кто раздвигал границы империи? Ответ на это дают, например, сведения о составе батальонов Эриванского полка. В 1803 году 1-м батальоном командовал подполковник Федор Мейендорф, немец-лютеранин из Лифляндии, не имевший на родине никакой недвижимости. Заместитель его, «подполковник на премьер-майорской вакансии» Каспер Рациус, был земляком и единоверцем своего начальника. Командир имел дворянские корни, а заместитель — сын чиновника. Из послужного списка премьер-майора Андриана Куприна мы узнаем, что этот офицер происходил из дворян, но поместья не имел. Из шести капитанов — ротных командиров — только у одного имелись крепостные — 60 душ, да к тому же не его собственные, а принадлежащие отцу. Еще один «людишек» не имел, а четверо — даже не имели на то права, поскольку были «из солдатских детей». Из девяти поручиков дворянами являлись шестеро, причем ни у одного из них не было собственности, да и их родителей-помещиков богачами назвать нельзя. В среднем за каждым числилось 37 крепостных (для установки «масштаба» напомним, что у «гоголевской» помещицы Настасьи Петровны Коробочки, которую никак нельзя назвать слишком богатой, имелось около 80 крепостных). Еще беднее оказались подпоручики — их наследство составляло менее 15 душ на одного. В батальоне состояло 42 унтера, претендовавших на выслугу обер-офицерского чина. 29 из них были потомственными дворянами, но, во-первых, из этого числа каждый пятый — безземельный, а остальные имели в среднем по 16 душ крепостных. Еще семеро именовались солдатскими, а четверо — обер-офицерскими детьми [655] . Последнее означало, что их отцы начали службу нижними чинами, а личное дворянство получили за ратные заслуги.

Генерал Цицианов пытался повысить эффективность действий против горцев различными мерами. Он, в частности, запретил командирам частей рапортовать о невозможности настигнуть противника. Ущерб от действий горцев главнокомандующий предложил возмещать за счет начальников, в зоне ответственности которых произошел прорыв кордонной линии. Так, стоимость казенного табуна, угнанного черкесами в 1802 году, он приказал удержать из жалованья командира Волгского казачьего полка майора Лучкина [656] . В своих приказах по корпусу Цицианов обрушился на офицеров Казанского мушкетерского полка, которые, вместо того чтобы научиться эффективно действовать против горцев, в совершенстве овладели мастерством писать пространные реляции. Из жалованья подполковника Астафьева было приказано вычесть стоимость 1700 патронов, выпущенных казанцами «в белый свет как в копеечку» во время налета чеченцев, которые буквально из-под стен Владикавказа угнали большой табун [657] . Полкам на Кавказе приходилось отказываться от многих уставных положений, выработанных в войнах «европейского» типа. После объявления тревоги, например, осенью 1802 года Севастопольский мушкетерский полк, расположенный на Лезгинской линии, занялся, «как положено», проверкой наличия солдат. Продолжительность этой процедуры оказалась достаточной для того, чтобы горцы угнали весь полковой скот [658] .

Шефу 17-го егерского полка полковнику Карягину по поводу частого бегства арестантов Цицианов писал: «Все сие заставляет меня быть в полной уверенности, что ни офицеры, ни солдаты не читают артикула воинского устава о важности караулов и часовых. Ненаказанность за столь величайшее преступление довершает расслабление, и для того предписываю вашему благородию приказать читать оные перед ротами каждые праздничные и воскресные дни и заставлять не только солдат оные слушать, но и чтобы все офицеры были при оном; а после офицеров молодых и неосмысленных ребят, коих у вас довольно, испытывать, — знают ли и помнят ли читаемое. Ибо если ваше благородие не будете помышлять о том, что офицеру знать надлежит, то офицеры будут причиной вашего несчастья по службе, которую вы так давно продолжаете с честью» [659] . Цицианов терпеть не мог пустословия. 27 августа 1805 года он писал Лисаневичу: «Я и прежде знал, что поход ваш окончится не к славе русского оружия, что кончится реляцией и извещением об уходе вашего неприятеля. Какая же польза от вашего похода? Бедные солдаты! Сколько им мучений от сих пустых походов! Да и дождутся того, что их не будут бояться карабагские жители, как Баба-хана, ушедши в горы, и об них будут думать, что они боятся гор, не ведая, что сие произошло от лишней осторожности начальника» [660] . А его письмо тому же Лисаневичу от 9 января 1806 года выглядит совсем грозно: «Если ваше высокоблагородие не изловите Мирзу-бека и Фези-бека силой или деньгами, то не избежите военного суда, коему я вас предам, по власти мне дарованной» [661] .

Полковник Карягин просил Цицианова прислать медика для выявления причин высокого уровня заболеваемости штаб-квартиры полка в селении Мигры. Ответ Цицианова был жестким: «Представляю собственному вашему усмотрению: 1-е) не вы ли виноваты, что все лето солдаты употребляли колодезную воду, которая признана медицинскими чинами вредной, и что сакли протекают во время дождя; 2-е) не на вашем ли единственно ответе, что нечистоты в крепости повсеместно; 3-е) кто иной отвечать должен, что больные лежат на полу без постелей и положенного одеяния, и, наконец, 4-е) ужели вы лишены способов запасать для больных дров?» [662] Весной 1804 года у того же Карягина буквально из-под носа горцы угнали всех полковых лошадей. По тексту письма Цицианова от 13 мая 1804 года можно заключить, что генерал с трудом подбирал выражения: «…с крайним неудовольствием читал, что вверенные вашему полку казенные, офицерские артельные и партикулярные также артиллерийские и казачьи лошади угнаны лезгинами, не только из-под форпостов (ежели были они, как вы пишете), но из-под стен форштадтских и из рук, почти прикрывавших табун. И тогда, когда их было не более 20 человек, а вы имели в команде 130 казаков. После такого происшествия имею я причину опасаться, что вас самих изнутри крепости злодеи увлекут. Повторяю — вас увлекут, получив не один же раз успех над вами к стыду вашему и ваших подчиненных. Репрессалию сделать вам позволяю, но с тем, чтобы она с верностью (на успех) устроена была и чтобы больше не осрамиться. Осторожность военная, распоряжения войск, повиновение подчиненных должны быть основаниями сего предприятия, и чтобы не было несчастья какого от своевольного поступка какого ни есть поручика или капитана, а еще менее, чтобы не было погони, какие вы уже два раза строили, по 60 верст гнали и не догнали. При всем том лошадиного табуна не дадут, а прочим скотом скоро ли вознаградится потеря 300 лошадей?» Прошло время, генерал поостыл и уже писал о досадном происшествии в «конструктивном» плане: «Если бы перед сим табун полковой из форштадта выходил с военной осторожностью, т. е. с передовым разъездом, и после объезда города патрулями, а не так, как в Твери, с одними извозчиками (пастухами. — В.Л.),то он не был бы отбит» [663] . От дисциплинарного наказания, а быть может, и от суда оплошавшего полковника спасло только его личное мужество, неоднократно проявленное в боях. На Кавказе военные заслуги являлись своего рода индульгенцией. Прапорщик Навагинского пехотного полка Немятов «начудил» по меньшей мере на лишение чинов и дворянства: в пьяном виде бросил караул, следствием чего стал угон скота горцами; сам приехал во Владикавказ, где катался на извозчике в сопровождении шарманщика. Финальный аккорд — скандал в квартире полкового командира «с произнесением ругательств, относившихся к полковому командиру и бывшим у него на вечере офицерам». Суд учел, что Немятов совершил все эти деяния «не по злобе или обдуманному плану, а в нетрезвом виде до самозабвения». Главным же оправданием стала храбрость, известная всему гарнизону. Офицера продержали под арестом шесть месяцев, перевели в другую часть и лишили полугодового жалованья [664] .