Поскольку идеальным вариантом обеспечения безопасности Грузии было использование местного военного потенциала, третьим пунктом в рескрипте императора значилось привлечение мусульманских ханов к борьбе с Персией. Кроме того, царю казалось весьма полезным, «чтобы Грузия могла иметь собственное свое военное ополчение вроде милиции или другом образе и чтобы внимание обращено было к установлению поелику возможно непрерывного сообщения дорог между линией Кавказской и Грузией». По поводу жалоб на то, что значительное число войск постоянно отвлекается на пресечение нападений горцев, в рескрипте говорилось: «Если свойственно горским народам покушаться на всякие хищничества, то, с другой стороны, по сведениям, довольно достоверным, нельзя оправдать, кажется, и поступков с ними разных чиновников или жителей наших, позволявших себе нередко отгонять их скот и, делая им и другие притеснения, отвлекавших их от нас и истреблявших всякую доверенность, которая, установясь, может произвести сношения по взаимным надобностям и хищничества если не прекратить, то по крайней мере учинить не столь частыми». В Петербурге прекрасно знали о том, что с русской стороны на Кавказской линии также было немало людей, для которых «война — мать родна». Чтобы ослабить давление горцев на линию, правительство предлагало более активно применять на практике принцип «разделяй и властвуй»: «…едва ли не лучшей или не коренной политикой нашей существовать должно, дабы отвращать между ними всякое единомыслие, в чем по местным вашим усмотрениям вы наиудобнее распорядиться конечно не оставите» [320] .

Даже через год после официального включения Грузии в состав империи в Петербурге еще явно не осознавали масштабность задач, которые необходимо решить, чтобы «обустроить» эту страну. Поэтому Цицианова не освободили от забот о Кавказской линии и Астраханской губернии. Правда, в рескрипте от 8 сентября 1802 года царь отметил, что две последние административные структуры находятся в относительном порядке, и потому главное внимание следует уделить Грузии, причем новый главнокомандующий наделялся теми же полномочиями и получал те же основные наставления, что и его предшественник Кнорринг. Царь акцентировал внимание на необходимости «…успокоить народ, мятежами внутренними и внешними обуреваемый, издавна России преданный и древнюю своею приверженностью особенное ее участие заслуживший». Александр I еще раз напомнил, что присоединение края «не было шагом к его завладению, но следствием того рассуждения, что удобнее для России защищать край благоустроенный и постоянно управляемый, нежели по внезапным только случаям и единственно на вопль усилившихся его бедствий временно приходить на помощь ему и с большими издержками доставлять ему внешним действием минутные меры поправления, всегда готовые разрушиться, как скоро сила, их поддерживающая, оставит их» [321] .

Главные ориентиры на пути обустройства Грузии были выбраны правильно: упорядочение финансовой системы и прекращение внутренних раздоров. По поводу первого царь писал совершенно откровенно: «…хотя устроение этого народа сделалось предметом общего попечения правительства, но я никак не желал бы, чтобы тяжесть управления его пала единственно на Россию…» [322] В начале XIX века Россия уже начала ощущать «имперское бремя», тяготы финансового, административного и военного характера, порожденные расширением ее границ. В коллективном сознании благодаря усилиям либеральных историков и публицистов утвердилась следующая схема: европейские державы захватывали колонии, выкачивали оттуда ресурсы и на том богатели. При внимательном рассмотрении картина оказывается более сложной. Доходы от заморских владений действительно были немалыми, но и расходы на содержание «имперского хозяйства» тоже впечатляют. Следует помнить, что к тому времени богатейшие земли Причерноморья еще только начали осваиваться. Потоки таврической пшеницы еще не хлынули в южные порты. Территории, присоединенные во второй половине XVIII столетия, не приносили ожидаемых доходов. Наоборот, их развитие, административная адаптация к российским нормам требовали постоянных денежных вливаний. В этих условиях делать еще одну прореху в государственном бюджете было неразумно. Второй же пункт «программы стабилизации» предусматривал депортацию из Грузии царской фамилии, которая, по мнению Петербурга, являлась главным гнездом раздоров: «…внутренние крамолы паче, нежели внешние нападения, довели царство сие до такой слабости, в коей нашло его Российское правительство» [323] .

Если в стратегических установках особых изъянов не обнаруживается, то в области тактики правительство позволяло себе много несбыточных фантазий. Неадекватное восприятие кавказских реальностей в столице выливалось в две формы. Во-первых, правительство часто предлагало пути решения проблем, никак не вязавшиеся с реальными. Во-вторых, даже при разумном планировании допускались просчеты, выражавшиеся в многократной недооценке требующихся финансовых средств, военной силы и, главное, времени. А.Р. Воронцов и В.П. Кочубей в 1801 году намеревались обеспечить безопасность Грузии несколькими батальонами; А.П. Ермолов в 1820 году собирался за несколько месяцев сломить сопротивление горцев двумя дивизиями; И.Ф. Паскевич предложил покорить весь Северный Кавказ с помощью войск, «освободившихся» после заключения мира с Турцией и Персией в 1829 году. Вместо того чтобы идти из Армении прямо в Россию, предлагалось «по пути» за три-четыре месяца умиротворить Дагестан, Чечню и Адыгею. Николаю I в 1844 году показались абсурдными требования очередного кавказского главнокомандующего прислать дополнительные подкрепления, а еще через пару лет ему пришлось отправить в Дагестан почти вдвое больший корпус. Есть основания полагать, что злую шутку с имперским правительством и высшим военным руководством сыграли тогдашние «картографические» представления о пространстве. Протяженность Грузинского царства с запада на восток не превышала 130 верст, с севера на юг — 100 верст. Это было меньше, чем Санкт-Петербургская губерния! Да и весь непокорный Кавказ был просто пятнышком на огромной карте империи, раскинувшейся от Польши до Аляски! На бумаге маршрут от Баку до Тифлиса составлял чуть более 400 верст. Что это за даль такая для русского солдата, ходившего от Выборга до Кишинева или от Москвы до Берлина? Там-то было пять раз по столько! В Петербурге до середины XIX века никак не могли понять, что платить за кавказский «золотник» придется куда как большую цену, чем это представлялось в 1801 году.

Отсутствие в высших эшелонах российской власти идей обустройства Кавказа, которые можно было бы с успехом применить на практике, объясняется не скудоумием обитателей столичных канцелярий, а спецификой опыта управления национальными окраинами империи. К 1801 году столичные чиновники уже кое-что понимали в финляндских, прибалтийских и польских делах, но на западных рубежах ситуация была совершенно иной. Внешнеполитическая доктрина России к XVIII веку была ориентирована в основном на запад. Собирание русских земель в XVI—XVII веках выглядело как возвращение под сень двуглавого орла прежде всего территорий с православным населением, находившихся во владении польско-литовских государей, а также отвоевание новгородских уездов, уступленных Швеции в период Смуты. Включение России в число великих держав при Петре Великом только усилило европейскую ориентацию страны. Люди, принимавшие в Санкт-Петербурге важные политические решения, знали о западном мире гораздо больше, чем о мире восточном. Это понятно — и трон российский окружали многие выходцы из Европы, и на самом троне таковые сиживали. Для многих представителей российской политической элиты немецкий и французский языки были родными. А кто в Зимнем дворце говорил по-грузински? По-армянски? По-турецки? На запад Россия двигалась с открытыми глазами, на восток — на ощупь. Очень смутные представления о Кавказе были и у глав государства, и у глав ведомств. Немногим лучше обстояло дело с компетентностью лиц, назначаемых на руководящие должности в этом крае. Это было движение в неком тумане, который так и просится, чтобы его назвали «горным».

Поскольку в столице России не расставались с надеждой переориентировать восточную торговлю на трассу Волга—Нева, Александр I поручил Цицианову приложить все усилия к скорейшему закреплению за Россией Баку и устройству нового торгового пути, соединяющего Каспийское море с Черным. Однако свои предначертания самодержец не подкрепил отправкой дополнительных воинских контингентов, хотя Цицианов ясно указал, что для удержания под контролем Имеретии и Мингрелии необходимо как минимум два пехотных полка. Поскольку приоритетным для главнокомандующего был поход на Гянджу, прибывшие из России 15-й егерский и Севастопольский мушкетерский полки были посланы на восток.

Принятие принципиального решения о включении Грузии в состав Российской империи сопровождалось не менее принципиальным решением о том, что правящая династия отстраняется от управления государством. Любой другой вариант автоматически создавал предпосылки для кровавой междоусобицы, поскольку, как уже было сказано в предыдущей главе, и сыновья Ираклия II, и сыновья Георгия XII имели равные права на престол. Вскоре правительство убедилось, что требуется удаление всех членов царской семьи, поскольку они если даже не вели активной подрывной деятельности, то служили мятежникам живыми символами борьбы за восстановление независимости. И эта трудная работа легла на плечи Цицианова. При оценке его деятельности в 1802—1806 годах упускается из виду то важное обстоятельство, что этому человеку пришлось перестраивать управленческий аппарат суверенной монархии в бюрократический механизм территориально-административной структуры губернского типа. Прежде всего речь шла о том, чтобы без лишних потрясений пресечь притязания царской фамилии на властные функции. К моменту присоединения Грузии к России фамилия Багратионов-Грузинских разделилась на две ветви. К первой принадлежали вдова Ираклия II Дарья и ее сыновья Иулон, Александр, Вахтанг, Мириан и Парнаоз; ко второй — вдова Георгия XII Мария и ее сыновья Давид, Иоанн, Баграт, Теймураз, Михаил, Гавриил, Илья, Ираклий и Окропир. Еще в 1801 году для «удостоверения» в искренности желания грузин присоединиться к России в Петербург сначала уехали Баграт, Иоанн и Михаил Георгиевичи, а затем и Мириан Ираклиевич. Цицианов получил предписание «для успокоения народа употребить все меры убеждения, настояния и, наконец, самого принуждения к вывозу в Россию царевичей, а особливо царицы Дарьи, вдовы царя Ираклия» [324] .

26 августа 1802 года император в ответ на просьбу царевичей Баграта, Иоанна и Михаила о возвращении на родину отдал следующее распоряжение: «…Вновь полученные из Грузии известия, что некоторые члены Царского дома, продолжая прежние несогласия, подстреканиями и внушениями препятствуют успешному введению в страну сию предположенного порядка и благоустройства, решили Его императорское величество, в отвращение сих препятствий и для успокоения того края, не только находящихся здесь членов Царского дома оставить в России, но и прочих сюда же вызвать». Члены бывшей правящей династии могли выбрать себе любое место для проживания в России, «исключая С.-Петербург по дороговизне его и по несходствию климата». Содержание каждого члена фамилии Багратионов в России определялось по 10 тысяч рублей в год на каждого, тогда как в Грузии эта сумма не превышала трех тысяч рублей [325] .