Положение Грузии после заключения трактата не только не улучшилось, но стало просто отчаянным. Мусульмане Казахской и Шамшадильской провинций, выставлявшие очень важную часть царского ополчения, переселились в соседние ханства или просто вышли из повиновения. Большое число торговцев и ремесленников перебралось в более безопасные Моздок и Кизляр. Разбойничество приняло такие масштабы, что движение купеческих караванов практически остановилось. Множество крестьян бежало из равнин в горные районы, где они могли хоть как-то надеяться на сохранение жизни. Ханы, ранее находившиеся в вассальных отношениях от грузинского царя, демонстративно заявляли о своей независимости. В Азербайджане, Турции и Персии грузинских купцов стали грабить, убивать или продавать в рабство. С огромным трудом удалось собрать пятитысячное ополчение, боеспособность которого была ниже всякой критики. Не помогали самые крутые меры, вроде отрезания ушей у дезертиров. В результате отряды дагестанского владетеля Омар-хана почти беспрепятственно разоряли страну. Были разгромлены серебряные заводы, и царь остался вообще без всяких средств [228] . Содержать войско оказалось не на что, нечем было откупаться от соседей. Дело дошло до того, что П. Потемкин сам «подарил» Омар-хану в ноябре 1785 года тысячу червонцев и дорогую табакерку, чтобы «удержать его новое стремление на Грузию» [229] . Необходимость такого шага объяснялась неспособностью защитить Грузию имевшимися силами. Местное ополчение было деморализовано, а двух пехотных батальонов явно не хватало для решительных действий. Это показала неудачная стычка с лезгинами на реке Алазани 14 октября 1785 года. Сражение в изложении его участника выглядело следующим образом: русские «повстречались с четырьмястами наиотчаяннейших лезгинцев. Принц Гессен-Рейнсфельдский послан был с двумястами егерей начать бой и вытеснить неприятеля, засевшего в лесу. Наступление наших было жестоко, оборона лезгинская отчаянна. Самойлов въехал в лес, чтобы ободрить своих, приказав мне с моей командой, оставя царя при его войске, быть в его прикрытии, но после я долженствовал спешить драгун для умножения егерского огня. В сие время принц Гессен-Рейнсфельдский был тяжело ранен, которого из лесу вынесли, а г-н Самойлов приказал ударить сбор, дабы вызвать своих из оного, видя, что урон наших и грузин, которые тоже в огонь вмешались, уже был довольно замечателен, а пользы не предвиделось. Противолежащий берег был весь, так сказать, усеян лезгинцами, собравшимися в один миг из ближайших своих деревень, следственно в глазах их переход чрез сию реку был бы не без великой потери, тем более что Алазань от сильных дождей вышла из берегов, а мы, не имея понтонов и ниже лодок, не могли оную перейти… Сим предприятием на Алазани не сделав лезгинцев смирнее, лишь их раздражили, но должно и то сказать, что встреча с 400 лезгинцев… послужила нам к лучшему, ибо, если бы вошли в их землю гористую, лесом и ущельями преисполненную и притом обороняемую отчаянным народом, нас была горсть, ибо на пособие грузин надеяться было нельзя, — то бы из нас может быть и одна душа не спаслась» [230] . Стратегического результата это сражение тоже не дало: «…лезгины и вообще дагестанцы оным действием только вздражены были» [231] . Ничтожная численность войск в Закавказье и неопределенность в политике по отношению к Грузии заставляли русское командование впоследствии воздерживаться от активных действий против дагестанцев. Страх перед ними был столь велик, что это мешало организовать разведку: люди боялись выбираться за стены укреплений. Пользуясь этим, противник огнем и мечом прошел всю страну и удалился, уводя за собой сотни пленников [232] .

Второе пришествие русских в Закавказье продлилось неполных четыре года: поздней осенью 1783 года два пехотных батальона пришли в Тифлис, а летом 1787 года командовавший ими полковник Бурнашев получил приказ вернуться в Моздок. Этот шаг российское правительство объясняло следующим образом: во-первых, не было «предположений» воевать с турками в Закавказье; во-вторых, казалось, что Ираклию в отсутствие русских войск легче будет найти общий язык со своими соседями; в-третьих, войска, посылаемые в Грузию, терпели голод [233] . Особого внимания заслуживает тот факт, что русские войска ушли в самом начале новой русско-турецкой войны, когда, казалось бы, наступало самое время заставить противника воевать на два фронта. Есть все основания полагать, что появление батальонов Бурнашева являлось со стороны России не столько выполнением договорных обязательств, сколько реакцией на забрезжившую возможность «бескровно» получить Эриванское, Карабахское и Нахичеванское ханства. Дело в том, что Али-Мурат-хан, тогдашний претендент на персидский престол, готов был пожертвовать этими провинциями в обмен на помощь России [234] . Потемкин, приказывая 29 августа 1787 года полковнику Бурнашеву вывести войска из Грузии, приписал следующее: «Под рукой же объявите его высочеству, чтоб он поладил с Ахалцыхским пашой» [235] .

По-видимому, в Петербурге с удовлетворением приняли мнение полковника Бурнашева, командовавшего русскими батальонами в Грузии, о том, что уход войск не приведет к катастрофическим последствиям. Бурнашев считал, что соседние с Грузией ханы не представляли серьезную угрозу из-за неспособности составить коалицию (по причине непреодолимой взаимной враждебности). По его мнению, не следовало опасаться и вторжения турецких войск, несмотря на явные признаки приближающегося разрыва между Стамбулом и Петербургом. Султан не был заинтересован в отвлечении своих войск с молдавского театра военных действий. Главным же гарантом спокойствия являлся ахалцыхский паша, которого в целом устраивало существовавшее положение вещей и который становился агрессивен только из-за появления в Грузии русских войск [236] .

Судя по всему, российское правительство понимало щекотливость ситуации. Один из русских офицеров, прибывших из Закавказья, поделился впечатлениями о своей встрече с П.С. Потемкиным: «Между разговором спрашивал меня о Грузии только поверхностно, но и то весьма мало. Я, приметя неохоту к знанию, удержал себя далее уведомлять о том, чего не хотят ведать, а все верные имеют сведения обстоятельно о Грузии, но будто не знают, а короче сказать, что и не хотят знать. И так посудите, милостивый государь, чего впредь ожидать можно будет, нимало воззрений не имеют. А лучше сказать: ежели б можно было предать забвению, то б скоро исполнено было сие» [237] .

Была еще одна причина, по которой Россия с большой осторожностью относилась к идее послать в Закавказье значительные силы. В 1785 году шейх Мансур сумел сплотить вокруг себя значительное число своих приверженцев и нанести чувствительные удары по русским войскам на Кавказской линии. Хотя в конечном итоге отряды шейха были разбиты, а сам он был вынужден укрываться, командование оценило возможную угрозу и противилось распылению сил. Русские войска были не только защитой Грузии от внешней опасности. Они служили опорой монарха и ограничивали феодальную вольницу, что многим князьям оказалось явно не по вкусу. Страну раздирала борьба двух враждующих группировок, царила анархия. П.С. Потемкин, побывавший в Тифлисе в сентябре 1784 года, вынес следующее впечатление: «Вообще неустройство царства Грузинского и тогда уже превосходило всякое понятие».

Исполнению Россией условий Георгиевского трактата мешали недостаточные и зачастую превратные представления о Кавказе. На медали, выбитой в честь присоединения Крыма к России, изображение новоприобретенных земель не ограничивалось самим полуостровом. Вместе с ним мы видим Тамань и надпись, поясняющую, что именно эта территория стала российской в 1783 году. С присоединением Крыма Россия сделала еще один важный шаг на Кавказ. Об этом ясно писал П.С. Потемкин: «Сии обстоятельства, по-видимому, развяжут, так сказать, руки на простертие оных в Закавказский край, и потому нужно, чтоб положение оных знать короче». В Петербурге также сделали выводы из похода Тотлебена: для того чтобы вести осмысленную политику в Закавказье, необходимо иметь больше информации об этом крае. Представитель России при Ираклии II Степан Данилович Бурнашев получил задание собрать как можно больше сведений о самой Грузии и о сопредельных с ней странах. В нашем распоряжении нет подробных инструкций, которые ему дали, но, произведя «обратный отсчет» от того, какие статистические, справочно-аналитические и картографические данные собирал и отправлял в Петербург Бурнашев, можно сделать вполне определенный вывод: в столице империи знали о Кавказе до удивления мало. Даже П.С. Потемкин, человек «ближайший» к этому региону, в поручении русскому резиденту среди прочего писал: «Я уповаю, что не упустите вы разведать о намерениях Ибрагим-хана Шушинского, о состоянии ханов Хойско-го, Инзюрюмского и Ериванского, все сии четыре владетеля Адрибеджанских окружают и составляют Армению, о коих двор наш попечение приемлет, и подробное сведение о их расположении, их силах…» [238]

Ираклию II посоветовали «обезопасить себя через возобновление прежних своих союзов, разрушившихся единственно пребыванием в стране его российских войск». Тут мы позволим себе воскликнуть вместе с грузинским историком З. Аваловым: «…Это зрелище сюзерена, взявшего на себя заботу о внешней безопасности вассала и предлагающего стране, находящейся под его протекторатом, выпутываться самостоятельной дипломатией из затруднений, к которым привел этот протекторат, — это зрелище разительное, чрезвычайное!» [239] Но, как это ни странно, в тот момент благодаря стечению обстоятельств и дипломатическому искусству Ираклия II катастрофы действительно удалось избежать. Самый опасный враг, ахалцыхский паша, на протяжении всей войны 1787— 1791 годов не проявлял никакой активности: прямой угрозы его владениям со стороны России теперь не было, а Грузия войны Турции не объявляла. Более того, пограничный паша лелеял надежду стать независимым правителем под покровительством России. Но положение становилось угрожающим по мере усиления Персии и повышения агрессивности Порты. Ираклий II писал по этому поводу Панину: «И соседи неверные радуются уходу русского войска и смеются: на кого мы имели упование, тех лишились вовсе».

В 1792 году Ираклий вновь обратился за помощью в Петербург, но вновь получил отказ. Грузинский посол князь Гарсеван Чавчавадзе использовал все возможности, чтобы склонить русское правительство снова направить войска в Закавказье. В конце концов такой приказ был отдан, но с трагическим опозданием. 4 сентября 1794 года Екатерина подписала распоряжение о марше в Тифлис двух батальонов, 1 октября пакет был доставлен командующему Кавказской линией генералу И.В. Гудовичу, а за три недели до того, 12 сентября, персы разорили Тифлис. Описание того, что творилось в городе, в его окрестностях и вообще повсюду, куда проникли отряды Ага-Магомет-хана, леденит кровь. Теперь уже ни у кого не мог повернуться язык, чтобы повторить слова о том, что без присутствия русских войск Грузии станет лучше.