Дуняша рассказывала обо всём спокойно, только слёзы иногда набегали, и она утирала глаза.

Прибежала с улицы Катюшка; она стала такой большой, что я ее сразу и не узнала. С трудом я усадила её себе на колени.

— А ты как, Саша? Отпросилась ко мне? — посмотрела на меня Дуня.

Я отрицательно покачала головой.

— Как же так? Тогда тебе идти надо! — озабоченно сказала она. — Спасибо, Санечка, что приходила, подружка дорогая!

По правде сказать, меня тревожила мысль о доме, но и уходить не хотелось.

— А пойдём к Мелании Михайловне, — вдруг сказала Дуняша. — Не знаю, дома ли Никита Васильевич. Всё равно им показаться надо. Это же обида: была в ихнем дворе и не зашла.

Дедушка Никита Васильевич стругал в кухне какую-то доску и очень обрадовался мне.

— Самая дорогая гостья пришла! — сказал он, гладя меня по голове. Против ожидания он почти совсем не беспокоился, что я ушла из дому без спроса: — Ничего, Сашенька, беда, конечно, есть в том, что не сказалась. Но уж раз сделано, тужить нечего, а надо поправлять! Погостишь полчасика, да я вас с Митей ещё и на конке прокачу! Пойдём-ка, голубка, к бабке Малаше.

Мы вошли в небольшую переднюю, где стоял сундук, застеленный сшитой из пёстрых лоскутков покрышкой. Лоскуты в ней были так искусно вырезаны и подобраны, что казалось, цветистая затейливая ткань нарядно развернулась перед нами. Открыв маленькую дверь, дедушка пропустил меня вперёд, и я увидела совсем ещё не старую, как мне показалось, темноволосую женщину, сидевшую на кровати в подушках. Несколько лет она только немного могла вставать с постели: у неё болели ноги, одна она не могла выходить из лому. Она отложила в сторону какое-то вязание и ласково обернулась ко мне.

— Вот кто к нам пришёл, Малаша, — сказал дедушка. — Узнаёшь?

— Узнать-то трудно, а догадаться можно! — весело ответила моя бабушка.

И тут я заметила морщины на её лице. Помню, меня удивил её весёлый, звучный голос.

— …Всё, всё знаю, как вы жаворонков ходите слушаете, как тебя дедушка на Трубный рынок водит, как морских жителей тебе покупает. В молодости-то я ведь какая резвая была, вся в тебя… — Она повернулась к дедушке: — Угости-ка её яблочком.

— Угощать, пожалуй, её не стоит, — сказал дедушка, — она самовольно к Дуняше прибежала.

Бабушка хотела сделать строгое лицо, сдвинула брови, но тут же неудержимая улыбка тронула её полные красивые губы.

— Беда, беда! — покачала она головой. — Слушаться ведь старших-то надо, на то ты ещё девочка маленькая. Вот вырастешь большая, тогда по своей воле живи. С кем же ты прибежала?

— А с Митей.

— Ну, с Митей, — серьёзно, но со смешинкой в тёмных глазах сказала бабушка, — так это ещё ладно. Где же он?

— Он у Дуняши сидит.

— Тебе можно было бы с нашей Варей придти. Она бы тебя и привела. И мама бы отпустила. Ну, да уж ладно: давай грех пополам!

Рассказать, как в комнате Мелании Михайловны собрались Митя, Дуняша, Катюшка, как мы ели яблоки и играли в старые, растрёпанные карты с бабушкой в «пьяницы» и в «носы», — значит заглянуть в безмятежный и добрый час детства. Наконец дедушка Никита Васильевич скомандовал собираться, и, расцеловавшись с Дуняшей и вовсе позабыв спросить её, как же они с матерью теперь живут, мы пошли к конке.

Дома меня встретила мама. Трудно сказать, какого приёма я ожидала. Не думала же я, что меня ударят или поставят в угол, но всё-таки было страшно.

— Где ты была? — спросила мама строго. Ходила к Дуняше на Пресню. — Я побоялась сказать, что ходила с Митей: на обратном пути он только дошёл с нами до ворот фабрики и отправился домой.

— Ну так и иди туда, откуда пришла. Раз ты у меня не спрашиваешься, ты мне не нужна.

Но мама-то была мне нужна! Я громко заревела, и в это время вошёл дедушка Никита Васильевич.

— Ты уж прости её, Грунечка, она больше не будет, миролюбиво сказал он.

— Не люблю потатчиков! — отрезала мама. Раз она не слушается, пусть и отвечает за это. Хорошо, что Данила догадался, куда они с Митей пошли.

И вдруг мне стало так горько, так обидно!

— А Клавдичка бы мне ничего не сказала, — крикнула я, — она бы меня не ругала за то, что я пошла!

— Почему ты знаешь? И Клавдичка бы ругала, — уже не так уверенно сказала мама.

— Нет, я знаю, что не ругала бы: дядю Стёпу в тюрьму посадили…

Мама остановилась передо мной.

— Откуда это тебе известно?

— Я слышала, как тётя Варя тебе рассказывала.

— А тебе нечего было слушать. Детям не обо всём надо знать.