— Вы, значитъ, никогда не думаете сдлаться благоразумнымъ?

— Я возненавидлъ бы себя въ тотъ мигъ.

— За что?

— Благоразуміе противно моей натур.

— И это говорите вы, вы вчный искатель красоты?

— Да, да. Красоты… Разв то, что я сдлалъ, не красиво? Торжественно, на глазахъ у всей Россіи, приподнять забрало и открыть лицо, которое такъ тщательно скрывалось. Но это единственное, что я сдлалъ въ своей жизни красиваго.

— Ахъ, Боже мой… Но неужели же я не могу что-нибудь для васъ сдлать?

— Да вы ужъ сдлали. Вы пришли ко мн, не смотря ни на что. Что же еще можно сдлать больше? Пожелайте мн счастливаго пути. Вдь путь несомннно предлежитъ. А если вся эта исторія для меня кончится благополучно, то все же наше свиданіе послднее.

— Почему послднее? Почему?

— Да вдь вы чуть не на дняхъ превратитесь въ ея высокопревосходительство госпожу Балтову, тогда ужъ нельзя будетъ посщать въ тюрьм политическихъ…

— Но можно встрчаться съ ними на свобод?

— Нтъ, нтъ, голубушка. Я желаю вамъ всякаго счастья на министершиномъ посту, но скажемъ другъ другу прямо, что мы тогда уже не встртимся.

Послышался осторожный тихій стукъ въ дверь.

— Что это? — спросила Наталья Валентиновна.

— Это значитъ, что вамъ пора уходить. Прощайте, крпко, крпко пожимаю вашу руку!

— Скажите, Максимъ Павловичъ, неужели вы не допускаете, что можете со временемъ помириться съ Львомъ Александровичемъ?

— Я, можетъ быть, и смогу… Во мн слишкомъ много сидитъ пытливаго философа, чтобы я не нашелъ въ человк подходящихъ для себя сторонъ… Но онъ никогда со мной не примирится.

— Вы ошибаетесь.

— Нтъ, я не ошибаюсь. Для меня это поразительно ясно. Я задлъ его самое чувствительное мсто. Я не сказалъ этого слова въ своей стать и вамъ не скажу его, но каждый «проницательный читатель» себ его скажетъ.

— Какое слово?

— Нтъ, нтъ, оно васъ обидитъ. Я его не произнесу.

— Я должна знать его. Вы даже не представляете, до какой степени я должна знать его, и вы должны сказать. Если оно несправедливо, вы отвтите за него передъ моей душой. Скажите скажите…

— Вы этого требуете? Пусть. Я въ сущности назвалъ его шарлатаномъ.

— А… — Наталья Валентиновна слегка вскрикнула. — Это слово точно ножемъ рзнуло ее по сердцу.

— Нтъ, нтъ… Это несправедливо… Неужели вы такъ о немъ думаете?

— Простите, дорогая… — сказалъ Зигзаговъ и, схвативъ ея руки, крпко пожалъ ихъ. — Въ сущности, все это мы говоримъ, а разв можно знать, что будетъ съ нами? Вотъ мы враждуемъ, а можетъ статься, что черезъ годъ мы будемъ рядомъ болтаться на одной вислиц.

— Какія мысли!.. И вы съ такими мыслями отпускаете меня?

— Забудьте… Прощайте… Вотъ опять стучатъ. Это уже нетерпніе. Кланяйтесь Волод, пусть придетъ ко мн… Онъ еще у васъ живетъ?

— Да.

— Ну, онъ скоро передетъ.

— Онъ здсь внизу ждетъ меня.

— Почему же онъ не вошелъ?

— У него нтъ разршенія.

— Какія у насъ строгости: племянникъ министра не можетъ навстить друга. Идите, благодарю. — Онъ еще разъ пожалъ ея руку и отпустилъ ее.

Дня черезъ четыре посл этого свиданія Наталья Валентиновна получила письмо, на конверт котораго стоялъ штемпель: «почтовый вагонъ», на адрес она сразу узнала руку Зигзагова и торопливо распечатала письмо. Оно состояло изъ двухъ строкъ.

«ду въ родной городъ. Повидимому, свободенъ, но имю право жить только тамъ. Вспоминаю васъ и мучительно жалю, что никогда больше не увижу».

Почему-то посл прочтенія этой коротенькой записки, Наталь Валентиновн сдлалось больно и въ тоже время страшно. Какъ будто выполнялось начало предсказанія, сдланнаго самимъ Максимомъ Павловичемъ. Онъ говорилъ, что его водворятъ въ родномъ город. Если и дальнйшее оправдается, то это будетъ ужасно.

Максимъ Павловичъ дйствительно халъ на югъ. Его выпустили изъ заключенія и предоставили право жить въ родномъ город. Но онъ ни на минуту не сомнвался въ томъ, что это только ловушка. Онъ совершенно ясно представлялъ себ планъ, по которому дйствовалъ относительно его Балтовъ.

Онъ именно былъ увренъ, что никто иной, какъ Балтовъ. Ему было извстно, что въ сущности неоффиціально онъ уже всемогущъ. Онъ точно видлъ этого человка насквозь и понималъ, что вся прежняя доброта его къ нему и готовность оказывать услуги, покоилась на умномъ разсчет.

Въ южномъ город ему надо было имть партію среди популярныхъ людей. Въ особенности для него было важно сочувствіе журнальнаго міра; но чувство жалости и вообще какое бы то ни было «стсняющее чувство», ему чуждо.

И онъ зналъ, что Балтовъ также холодно и спокойно отплатитъ ему, какъ оказывалъ услуги.