– Я считаю это за демонстрацію противъ твоей бездтности, – сказала канонисса спокойно, но съ особеннымъ удареніемъ.

Баронесса привскочила въ кресл, лицо ея исказилось отъ злобы, и съ устъ готовъ былъ сорваться потокъ страстныхъ словъ, но въ эту минуту баронъ Шиллингъ дернулъ наружную дверь зимняго сада. Онъ передалъ Паулу ожидавшей въ саду Дебор и хотлъ вернуться въ мастерскую по кратчайшей дорог.

Баронесса невольно съ испугомъ схватилась за конфискованный ключъ, но дверь ужъ была отперта снаружи другимъ ключемъ.

– Что ты влетла что ли сюда, Клементина? – спросилъ баронъ Шиллингъ входя. – Вс входы, даже наверху, долженъ былъ я отпирать.

– Я взяла у Роберта ключъ отъ твоей мастерской, – отвчала она небрежно, но съ нкоторымъ смущеніемъ. – Я хотла посмотрть, все ли здсь въ порядк въ твое отсутствіе.

При такой неловкой увертк фрейлейнъ фонъ Ридтъ повернулась такъ быстро, что ея шелковое платье зашуршало.

– Ты очень добра. Изъ любви къ порядку ты героически поборола свое отвращеніе, – спокойно сказалъ баронъ Шиллингъ. – И ты нашла, что полъ дурно подметаютъ, что везд валяются конверты и что слуги безъ всякаго стыда стараются проникнуть въ мои тайны… ахъ, ты была такъ добра, что собственноручно уничтожила гнусные слды достойнаго презрнія шпіонства? – прервалъ онъ самъ себя, бросивъ насмшливый взглядъ на полъ и на шкафъ.

Она молча встала. Ей было тяжело быть пойманной въ такомъ компрометтирующемъ поступк, но очевидно она умла выпутываться изъ такихъ положеній посредствомъ лжи. Она поспшно подобрала свой шлейфъ и встряхнула его.

– Да, у тебя здсь пыльно, плохо убираютъ, – сказала она. – Ты, кажется, насмхаешься надъ моимъ присутствіемъ здсь, – само собой разумется, что я не приду больше, мой другъ. Но очень хорошо, что я хоть одинъ разъ пересилила себя и заглянула сюда… Эту картину ты выпустишь въ свтъ? – и она указала на мольбертъ.

– Конечно. Она скоро будетъ отправлена въ Вну на выставку.

– Это прославленіе еретичества? и ты ршишься передъ цлымъ свтомъ признать ее за твое произведеніе?

– Неужели я долженъ отречься отъ своего дтища?

Онъ засмялся полуудивленно, полунасмшливо и подошелъ ближе къ мольберту, какъ бы намреваясь укрыть свое дтище отъ профанирующихъ взглядовъ.

– Какое безстыдство! – сказала баронесса съ невыразимымъ раздраженіемъ. – Спроси Адельгейду…

– Какъ! художественная критика изъ этихъ устъ? Пойми, что я долженъ отъ нея ршительно отказаться, – вскричалъ онъ съ убійственной насмшкой и устремилъ пронизывающій взглядъ на канониссу, которая тотчасъ же приблизилась къ нимъ. Эти два человка были смертельными врагами, въ глубин души презиравшими одинъ другого, о чемъ свидтедьствовали взгляды, которыми они смрили другъ друга.

– He подумайте, баронъ Шиллингъ, что я вмшиваюсь въ технику вашего искусства, – я чувствую себя призванной къ другому, – сказала она холодно. Это были первыя слова, произнесенныя ей съ той минуты, какъ онъ вошелъ съ мастерскую. Звучный пронзительный женскій голосъ громко раздавался въ этихъ стнахъ, какъ голосъ проповдника. – Я мало понимаю въ правильности линій и красот колорита, и меня рдко интересуетъ художественное произведеніе, меня можетъ возмутить только вредная тенденція, которую кисть желаетъ увковчить… Эта отступница, – она указала на фигуру сдой гугенотки, – окружена ореоломъ мученицы…

– По всей справедливости. Неужели въ угоду фанатизму какой нибудь канониссы я долженъ извращать историческіе факты?

– А это разв не вопіющее извращеніе? – вскричала она въ порыв горячности, указывая рукой на картину. – Въ ту священную ночь, называемую Вароломеевской, всякая рука, направлявшая оружіе въ сердце гугенота была карающей десницей самого Бога…

– Позвольте, фрейлейнъ фонъ Ридтъ, я не потерплю, чтобы здсь въ моей мирной мастерской раздавались слова религіозной нетерпимости.

– А разв вы сами не обнаруживаете ее самымъ преступнымъ образомъ?!

Онъ презрительно засмялся.

– Ахъ, да, въ наше время всякій художникъ, всякій мыслитель – преступникъ, если онъ не лицемритъ, а держится истины и добра и стремится къ благородному, его обвиняютъ въ навязчивыхъ тенденціяхъ, есть он у него или нтъ… Но я уже объявилъ, что ршительно отклоняю ваши критическія замчанія, фрейлейнъ! Гд только вамъ удастся поставить ногу, тамъ она тотчасъ же пускаетъ корни, какъ вредное вьющееся растеніе, и вы овладваете почвой! Такимъ образомъ вндрились вы въ мой домъ и подчинили себ женскую волю, бывшую до сихъ поръ очень упорной. Изъ этихъ владній я удалился и предоставляю ихъ вамъ. Я не могу терпть собственности, которую я долженъ ежедневно, ежечасно отвоевывать у постоянно усиливающагося фанатизма! Но здсь предъ лицомъ благороднаго искусства, моей святыни, моего утшенія и радости не должны появляться ночныя совы и летучія мыши…

– Арнольдъ!

Баронесса бросилась къ нему и схватила обими руками его руку. Въ чертахъ ея выражался неописанный ужасъ.

– Возьми свои слова назадъ, Арнольдъ! Вдь не хочешь же ты сказать, что ставишь свое искусство выше жены, нтъ, ты не хотлъ этого сказать!

Онъ стоялъ неподвижно, только глаза его въ первую минуту быстро скользнули по худымъ рукамъ, схватившимъ его руку, какъ бы желая освободиться отъ нихъ.

– Я сказалъ только правду, – возразилъ онъ холодно. – Я избралъ его! Оно возвышаетъ меня, никогда не тянетъ меня внизъ и никогда не заставляетъ заглядывать въ ненавистные темные уголки, въ которыхъ, какъ въ женской душ, укрываются коварство, ложь, обманъ, жажда власти и капризы. Никогда оно не измняло…