— Зона. — Сказал Степан со вкусом.

Дивер скривился, глянул на него с неодобрением. Вздохнув, произнес:

— Ну, а вообще как?

Василий Мельников, бомж Василий присел на оставшийся свободным табурет. Одежда пришедшего была заляпана грязью и кое-где сиротливо зияла нештопанными дырами. После зеркального эпизода Мельников стал безрассудно храбр, как и бывает у зайцев, которым вдруг посчастливилось зубами завалить волка. Так что, неудивительно, что именно его послали в тот день на разведку.

Это была уже не первая вылазка в город. После бурной дискуссии, последовавшей после возвращения Витька, стало ясно, что свобода действий у них колеблется между двумя пунктами: ничего не делать и, сидя сложа ручки, ждать Исхода или попытаться что-то изменить. Как выяснилось в дальнейшем, единственное, до чего у них могли дотянуться руки, был черный «Сааб» — колесный символ царящей в городе разрухи.

И тяготеющий к командованию Дивер в скором времени развернул настоящую полевую разведку с целью выследить скрывающийся автомобиль. Никого убеждать не пришлось — у всех были свои счеты с черной машиной, так что Севрюку, бывало, становилось слегка не по себе, когда он видел, с каким огнем в глазах вещает об объекте их охоты его собственная община. Особенно сильно он тушевался, когда видел в такие моменты Мартикова — бывший старший экономист, гуманитарий с двумя высшими образованиями в гневе совершенно утрачивал человеческий облик, становясь похожим на бешеного зверя.

«Сааб» засекали, но каждый раз на ходу, когда он на высокой скорости с включенными фарами и сигналя, как иерихонская труба, проносился вдоль улицы Центральной. О месте его гнездования так и не смогли узнать, лишь сегодня Мельников принес весть о точке вероятной локализации.

— Вообще? — спросил герой разведчик, — колонки опустели. Ни одного человека. Я не пойму, им что, пить больше не хочется? Сгорела пятиэтажэка на Покаянной, снизу доверху выгорела. А по крыше бегал какой-то жилец в пижаме и орал. Он, похоже, там вообще один жил.

— И что? Сгорел?

— Нет, прыгнул. На клумбу. Ногу сломал и память отшибло.

— Ну хоть живой…

— Не знаю. Когда этого парашютиста в соседний дом вели, чтобы ногу полечить, к нему его личный монстр пришел. Огненный такой урод. Так прыгун с трамплина, как огневика этого заметил, вырвался из держащих его рук и на одной ноге ускакал. Как кузнечик прыгал, ей-богу.

— А я вот опять слышал, как внизу плачет ребенок… — сказал Влад, — вот думаю, может, сходить, посмотреть.

— Ну, Славик! — возмутился Дивер, — никуда ты не пойдешь. Я ж тебе говорил, не ребенок это никакой. Так, манок. Раскинули сети и ждут, пока какой-нить дурень вроде тебя на плач попрется. Сентиментальных-то развелось счас…

— Да ты-то откуда знаешь?

— Он дело говорит, — поддержал Дивера Степан, — манок это. В пещерах их знаешь сколько?

— Ну, в пещерах! Там уж сто лет всякая гнусь водится. Еще, небось, когда монастырь тут был, она на шахтеров нападала.

— Я тоже слышал! — сказал Мартиков, — плачет ребенок. Лет пять ему, не больше. Никто не слышал?

— Мы в ту ночь ничего не слушали, все на тебя косились. — Произнес Белоспицын.

— Так луна ж была!

— А что луна. Я уже Диверу хотел кричать, чтобы он веревки тащил, — сказал Степан, — а Василий еще бред нес, мол, одолел тебя твой монстр.

Мартиков вздохнул, устремил взгляд в пол. Сегодня он сидел в отдалении от остальных, в самом углу. Тусклый взгляд слезящихся глаз — если бы не кошмарная внешность, типичный тяжело больной человек. И радовался бы жизни, да не получается. И на глаза старается не показываться, кто знает, сколько ему осталось.

— Дай бог, следующую ночь не повторится. — Произнес он, — луна на спад идет. Теперь еще месяц.

— Управимся, — произнес Дивер, хотя никто не знал, с чем и каким образом будет управляться.

— Этих с ножами никто не видел? — спросил Владислав, помолчав.

Народ покачал головами. Белоспицын робко заметил:

— Затихли. Может, изошли все?

— Вряд ли… А я еще видел сегодня пса! Живого, настоящего пса, избитого только очень. Сколько недель с расстрела прошло, ни одной псины — даже хозяйские подевались куда-то!

— Ясно… — сказал Дивер, — Василий, нам бы печурку достать, ну, буржуйку! Холодает день за днем.

— Сегодня с утра снегом пахло. Я думал все, будет снег, — Мельников глянул в окно, на серые свинцовые тучи, что с нежностью гидравлического пресса стремились прижаться в остывшей земле. — А буржуйку достанем. У Жорика в лежке буржуйка была, если не утащили. А это вряд ли, Жорик все еще там лежит, охраняет.

— Вот что я не пойму с этими монстрами. — Молвил Сергеев, на манер Мартикова созерцая пол, — если зеркало это было настроено только на тебя и даже принадлежало тебе, то каким же образом оно умудрялось убивать всех твоих знакомых? Они-то не боялись зеркал?