— Можно и шпиль! — воинственно уставился на собеседника Степан Александрович. — Ты не гляди, что я простой конюх. Сказал бы еще на старости лет народу что-нибудь дельное. Это ведь тебя только учу-учу, а на ум никак не наставлю. Все вы, видно, Шаталовы такие — неотзывчивые.

Второй из «неотзывчивых» Шаталовых — Иван Данилович — пока что от разговоров на тему дня воздерживался. Но по всему чувствовалось, что такого момента Данилыч не упустит и слово свое произнесет. А то, что слово готовится веское, видно было по поведению Ивана Даниловича. Еще с вечера притащил он из клуба к себе домой подшивку «Правды» чуть ли не за целый год. Потом еще раз сходил и книг хороших принес целую стопу. Разложил все на столе, пузырек с чернилами поставил, а сам улегся спать.

Рано начинается летний день. Но еще раньше поднялся с широкой скрипучей кровати Иван Данилович. Сполоснул лицо, расчесал гребешком раскидистые свои усы и, заправив лампу, уселся к столу.

Листал газеты и книги. Бормотал что-то, иногда одобрительно, иногда сердито, выписывая на бумажку, поскрипывая пером, нужные ему слова и мысли.

За этим занятием и застал утром отца Николай, с вечера уходивший спать на сеновал.

Хорошо летом спать на пахучем сене да на свежем воздухе. Уж так спится! И куры не мешают, хотя и начинают чуть свет свою возню и озабоченное кудахтанье, и петух, хоть какой ни будь голосистый, не разбудит. Не беспокоит и доносящееся снизу густое отстойное мычание и тяжелые вздохи буренки. Крепок молодой сон здорового парня.

И еще по одной причине удобно спать летом на сеновале. Поужинает Николай, посидит еще за столом с полчасика, газетку почитает, иногда с папашей о международных делах побеседует, а потом потянется, зевнет так, что, того гляди, скула с места свернется, накинет на плечи овчину и уйдет.

А куда?

И в голову не придет папаше, что сынку меньше всего в теплую летнюю ночь спать хочется. А ведь и с самим такое было. Только раньше старшего Шаталова поджидала Паша, а теперь младшего — Дуся.

Вот почему и удивляется по утрам бывшая Паша, расталкивая сына и стаскивая с него овчину:

— Это что же у парня за сон появился, хоть на речку его за ноги волоком волоки!

Но сегодня Николая по случаю воскресного дня никто не будил. И проснулся он тогда, когда уже круто падали на сено пробивающиеся сквозь тонкие щели золотые струны солнечных лучей.

— Ты что это, отец, средь бела дня керосин палишь? — удивленно спросил Николай, задержавшись у порога.

— А-а? — Иван Данилович оторвался от газеты и тут только заметил очень блеклый и ненужный огонек керосиновой лампы, стоящей прямо на солнышке. Прикрутил фитиль, покосившись поверх очков на сына. — Долгонько ты спишь, Николай Иванович.

— Просто мешать тебе не хотел, папаша, — равнодушно отозвался Николай и свернул на другое, — Выступать, никак, собираешься?

— Там посмотрим. За словом в карман не полезем, коли понадобится.

«В карман не полезешь, а по газетам шаришь!» — подумал Николай. Повесил дубленку, прошел к умывальнику, задержался в нерешительности.

— Или выкупаться пойти?

— Иди. А я тем временем закончу. Эх, и здорово тут завернуто! — Иван Данилович, оживившись, склонился к газете: — «За годы войны стало особенно ясно, что колхозы объединяют всех честных тружеников села не только по труду, но и по мыслям, по чувствам, по отношению к своему социалистическому отечеству!..» Слышал? — Шаталов торжествующе уставился на сына. Но торжество оказалось неустойчивым.

— Слышал, — ответил Николай. — Иван Григорьевич Торопчин у нас на комсомольском собрании то же самое говорил.

— То же, да не то же. Не дорос еще до таких содержательных слов твой Иван Григорьевич, — Шаталов сердито покосился на сына и отложил в сторону газету.

— Вот что я хотел тебя спросить, папаша, — нерешительно заговорил Николай. — Ты… за кого думаешь выступить?

— За советскую власть!

— Я понимаю, что не против…

— А ну помолчи, огарок! — От возмущения у Ивана Даниловича даже очки с носа свалились, но он поймал их на лету.

— Я ведь тебе же, отец, добра желаю, — строго сказал Николай, повернулся и ушел на реку купаться.

— Ну что ты с ними будешь делать, а? — неизвестно к кому обратился Шаталов.

Никто и не отозвался. Только часы густо и торжественно пробили девять раз…

Жаркий денек выдался для парикмахера Антона Ельннкова. С утра в парикмахерской полно народу. А где народ, там и разговоры. Да какие!

— Не знаю, как вы, граждане, а я, например, не какую-нибудь Индонезию, а самую что ни на есть Америку считаю отсталой страной И пусть она передо мной не задается! — вот что заявил во всеуслышание распаленный спорами о международном положении сам парикмахер.

— Ну, уж это ты, Антон Степанович, перехватил насчет Америки, — возразил Ельникову колхозный счетовод Саватеев. — Там, хочешь знать, культура. Тебе, с твоей парикмахерской, закрыться, хоть и наставил ты пузырьков разных полный стол. В Сешеа, брат, электричеством людей бреют!.. Вот какая картина!

И Саватеев, гордый своей осведомленностью, оглядел небритые лица и кудлатые головы собеседников.

— Неужто электричеством? — усомнился кто-то.

— Очень просто, — поддержал Саватеева весь заросший рыжеватыми кустиками Александр Камынин. — Пустят тебе на морду ток — и нет никакой растительности. Как щетинка с ошпаренной свиньи, бородка с тебя сойдет!