Бубенцов, тяжело опершись на стол, приподнялся. Его лицо стало белым, как гипсовый слепок, и настолько страшным, что в первый момент Торопчину показалось, что он поступил неверно. Уж слишком жестокие произнес слова.

Долго длилась ничем не нарушаемая тишина. Как будто все село — и люди, и животные, и природа притихли, напряженно следя за большой человеческой драмой, которая разыгрывалась между двумя людьми в крестьянской избе.

— Значит, ты считаешь меня…

Федор Васильевич не смог договорить этой убийственной для него фразы. А ответа Торопчина ждал, как приговора. И сколько мыслей, и каких мыслей, промелькнуло в его голове за те несколько секунд, пока он дожидался ответа.

— Успокойся, Федор Васильевич. Поскользнуться — еще не значит упасть. А я не могу допустить, чтобы ты упал. Ведь мы с тобой и воевали за одно и сейчас идем рядом.

Уверенный голос и дружелюбный взгляд Торопчина несколько успокоили Бубенцова. Он медленно опустился на стул, вздрагивающей рукой отодвинул от себя стакан с водкой.

— Вот ты обиделся на меня сегодня. Но пойми, Федор, если бы я поступил иначе, на меня, да и на тебя обиделись бы сотни колхозников. Верно?

Ответа не последовало. Ивану Григорьевичу даже показалось, что Бубенцов, погрузившийся в мрачное раздумье, плохо слышит его слова. Торопчин придвинулся, заговорил настойчивее.

— Слушай, Федор! Несмотря ни на что, я считаю тебя своим другом. Но ведь и другу мы с тобой не можем, не имеем права прощать неверного поведения. Так или нет?

Федор Васильевич уже почти овладел собой. Торопчин правильно понял, что только сильная встряска может по-настоящему отрезвить Бубенцова. Но Иван Григорьевич не учел другого. Не мог такой самолюбивый и строптивый человек, как Бубенцов, сразу же после оскорбительного для него разговора услышать обращенные к нему, дружественные слова. «Никчемный человек» — да ведь это были те самые мысли, которых Федор Васильевич больше всего боялся. Вот почему, когда Бубенцов заговорил, в его голосе зазвучали вызывающие нотки.

— Я скажу вам так, товарищ Торопчин…

Иван Григорьевич даже вздрогнул, услышав такое холодное обращение.

— Неверно начинаешь, Федор Васильевич!

— Обожди конца, — Бубенцов впервые, исподлобья правда, взглянул в глаза Торопчину, — Про дружбу ты сказал, конечно, правильно. По-партийному. Только учти, что в друзья тебе я никогда не набивался.

— Не то говоришь, Федор! — вырвалось у Ивана Григорьевича тоскливое восклицание. Он уже понял, что опять разговор кончится ничем. — Зачем ты так…

— Говорю, как умею. У меня ведь слова-то не вычитанные. — Может быть, в глубине души Бубенцов и сам начинал понимать, что говорит неверно, но уже сдержать себя не мог. — А если ты считаешь, что я приношу колхозу вред…

— Все! — Торопчин порывисто встал и взялся за фуражку.

— Обожди!

Бубенцов тоже поднялся. Взял со стола налитый стакан и пытался слить вино обратно в бутылку. Но чужими, непослушными стали руки, и половина пролилась на стол.

— Забери, пожалуйста, Иван Григорьевич, — голос Бубенцова зазвучал мягче. — И раньше не я водку пил, а она меня. А что сегодня… поскользнулся. Мне ведь труднее, чем вам. На скрипучей-то ноге.

Торопчин долго смотрел в жесткое, скуластое, но смягченное волнением лицо Бубенцова. И еще раз попытался найти путь к сердцу этого человека.

— Слушай, Федор Васильевич. Я понимаю твое состояние. Пойми же и ты меня. Нечего нам с тобой делить и незачем друг от друга отгораживаться. Честное слово… Сейчас ты спрячь эту бутылку подальше. А когда-нибудь мы с тобой все-таки ее разопьем. Придет такое время, поверь мне!.. Ну, будь здоров, Федя, и не сердись попустому.

Но Бубенцов не принял протянутой руки, хотя последние слова Торопчина достигли своей цели. Обида почти прошла, но…

Вот когда пришла она, эта страшная мысль. Только сейчас неожиданно всплыло в памяти то, что плохо осознавал даже тогда, когда делал, а потом и совсем затуманил пьяной одурью.

И стоит Федор Васильевич перед Торопчиным, смотрит на него, а глаза пустые, видят только прошедшее, страшное своей невозвратимостью.

— Ты что, Федор? — опустив руку, встревоженно спросил Иван Григорьевич.

Бубенцов свел плечи, втянул голову, как человек, ожидающий удара.

Произнес очень тихо:

— Да… Худо получилось, Иван Григорьевич… Очень худо. Я ведь на тебя заявление написал. В райком партии. Прямо вопрос поставил — или Торопчин, или я… А вместе нам с тобой в колхозе не работать.

Верно сказала Марья Николаевна Коренкова, когда услышала про ссору Торопчина с Бубенцовым у конюшни: «Тут дело не в сеялках. Может быть, только канавка пролегла между руководителями нашими, а некоторые люди овраг из нее хотят вырыть. Своего-то голоса нет, так Бубенцову подпевают».