— Факт примечательный. — Шаталов подвинулся со стулом поближе. Многозначительно взглянул на хмурое лицо Торопчина, повернулся к Васильевой, которая, низко склонившись к столу, рассматривала какую-то бумагу. — Выходит, и инвалиды бывают разные, Наталья Захаровна! Это вы очень даже хорошо про совесть упомянули. Вот опять скажу про Бубенцова…

— Опять — не надо! — Васильева вскинула голову и взглянула на Шаталова так, что у Ивана Даниловича повеселевшее было лицо снова стало постным. — Я ведь, товарищ Шаталов, понятливая. Лучше скажи прямо — а кого же ты в председатели наметил?

Иван Данилович засопел и грузно заерзал на стуле.

— Я, конечно, не знаю…

— Знаешь! И я знаю. И советую тебе, когда будет общее собрание колхозников, выступить и предложить эту кандидатуру от своего имени. Устава ты этим не нарушишь, да и партийная демократия не пострадает. Тем более кандидат твой не последний человек в колхозе. Даже заслуженный.

Хотя Наталья Захаровна и говорила как будто бы без всякой насмешки и взгляд у нее был совсем не ехидный, Иван Данилович почувствовал себя так, как будто кто-то сунул ему за шиворот сосульку. А на Торопчина в ту минуту даже не покосился. И хорошо сделал, потому что тот не смог удержать какой-то по-мальчишески задорной улыбки. Но ничего не сказал Иван Григорьевич.

А заговорил только тогда, когда «оба Ивана» вышли на крыльцо. Заговорил весело, щуря глаза на лучистое, уже настойчиво пригревающее землю солнышко.

— Эх, и денек сегодня, Иван Данилович, знаменитый! В такой день хорошо дела начинать.

— Хвали невесту после свадьбы, а день по вечеру, — хмуро отозвался Шаталов.

— Сердишься?

— Нет, привычный.

— Ну, коли так, поедем до дому вместе.

Торопчин и Шаталов спустились с крыльца и не спеша направились к сараю, около которого стояли сани.

— Давно я собирался поговорить с тобой, Иван Данилович… так сказать, по-семейному, — подтягивая чересседельник, сказал Торопчин. Он почему-то смутился, и от этого его крутолобое, худощавое лицо помолодело и стало простодушным.

— Говорить мне с тобой трудно, товарищ Торопчин, — грузно опускаясь в санки, сказал Шаталов. — Двойственный ты, я вижу, человек. Одной рукой гладишь, а другой за бороду придерживаешь, чтобы не качалась голова.

Лицо у Ивана Григорьевича помрачнело. Он подобрал вожжи. Шершавый маслаковатый меринок пошел спорой рысью. Комья талого снега гулко застучали в передок саней.

— Не тебе бы говорить так, — вскоре опять начал разговор Торопчин. — Ведь сам секретарем был. И знаешь, какая это ответственность. Каждый человек только за свое дело отвечает, а я за всех людей. Ну, как я тебя хвалить буду, в председатели рекомендовать, если вижу, что и с бригадой ты не справляешься?!

— Ясно. Где уж нам с такими руководителями, как Бубенцов, тягаться.

— Может быть, и так. Пока я в Федора верю. Энергии в нем непочатый край. Да и не глупый он человек.

— Ну что ж, поживем — увидим, как умники управляться будут. — Шаталов зевнул было, но сразу захлопнул рот, так как туда залетел комочек снега. Сплюнул. — А нам, дуракам, видно, и на покой пора.

— Не прибедняйся, товарищ Шаталов. Дураком тебя пока никто не называл, и не старайся, чтобы назвали. И о покое тоже разговорчики отложи. Сейчас у нас каждый человек на счету. Для всех найдется работа. А вообще хватит, Иван Данилович, — неожиданно почти весело закончил Торопчин. — А то солнце снег точит, а мы друг друга. Эх, и снега! Ну, напьется нынче земля с весны досыта. Только бы не упустить влагу.

Иван Григорьевич даже привстал, оглядывая окрестности.

Побуревшая, жухлая дорога стремилась все вперед и вперед по необозримым, обжигающим глаза сверкающей белизной полям, туда, где тянулась по горизонту синяя кайма леса.

— Верю я, что самое тяжелое время позади. Можно, пожалуй, и о хорошем подумать. А для меня… хорошее с твоей фамилией связано. Вот и хотел бы услышать от тебя слово…

Но Шаталов ничего не ответил. Он сидел, крепко втиснув в сиденье санок свое массивное тело, и угрюмо шевелил усами, что-то обдумывая.

— Так как же, Иван Данилович? — вновь спросил Торопчин.

— Пока все так же, Иван Григорьевич, — ответил Шаталов.

Больше за всю дорогу до села «оба Ивана» не сказали друг другу ни слова.

Невысокая, плотненькая, даже толстоватая девчушка с круглым и румяным, как яблоко боровинка, лицом и недлинной тугой косичкой — именно такой знал до войны Иван Григорьевич Торопчин закадычную подружку своей сестры Наташи — Клавдию Шаталову.

«Сердитка-небитка», «задавашка», «воображалка» — так часто называли девочку ее сверстницы. И действительно, в детстве Клаша всегда была нелюдимой, молчаливой и какой-то насупленной. Даже в играх сохраняла озабоченный вид.