Мы сидели, пили чай с клубничным вареньем, и я не совсем улавливал, в чем заключался бизнес-смысл этой встречи. А может быть, думал я, про бизнес Назар сказал для отвода глаз и сидим мы просто у очередной его пассии? Но тогда зачем ему было брать меня с собой, к тому же эта женщина, по имени Иннеса, мало похожа на назаровскую добычу.

Неторопливое чаепитие, конечно, не вполне вписывалось в контекст того исторического дня. Но мы пили чай, а Иннеса доверчиво рассказывала о том, что выпросила на год у своих знакомых французов десять тысяч франков и купила себе еще одну квартиру по соседству, которую она теперь сдает иностранцам, и уже расплатилась со своими друзьями-французами. А сейчас, когда постояльцы заплатят еще за год вперед, я хочу подкупить еще одну квартиру, — делилась она с нами своим заветным. — И вы, Назар, должны мне в этом помочь.

А может, это и есть их бизнес, думал я, восторгаясь изящной простоте женского ума, делающего из ничего себе состояние, и продолжал — чашку за чашкой — пить чай на кухне уютной сталинской квартиры.

Здесь же по телевизору мы увидели знаменитую пресс-конференцию, на которой у Янаева тряслись руки, но все это было мимоходом: бытовая ворожба Иннесы, ее чай, ее уют, ее рассказы — выветрили всякую тревогу из сердца и из головы, и уже выйдя от нее поздним вечером на станцию «Проспект Мира», я посадил Назара на радиальный поезд в сторону его дома на Арбате, а сам остался на кольцевой, где ходил и любовался теперь уже другой сталинской квартирой — огромной, коммунальной, принадлежащей в том числе и мне: ее высокими потолками, мраморно-лепными барельефами — то мама, склонившаяся на колени перед дочкой, а между ними горшок цветов, то мать с сыном, собирающие фрукты с ветвей, а то и вовсе бездетная мама — весовщица, отмеряющая кому грехи, а кому — благие дела.

Так и ходил я по своей коммунальной сталинской квартире в ночном ожидании того, кто выставит меня отсюда.

Лежу и думаю, когда бы гробовщик Адриан собрал нас всех на именины. Ох, собирается бесовщина, чую, собирается! Оттого кружится голова, как на карусели, оттого одни сполохи, эпифании, фрагменты. Проходил я раз на станцию «Краснопресненская», возвращаясь из барачных корпусов на берегу Москвы-реки, где Назар скупал по дешевке недвижимость, предназначенную на слом, и прямо у дружинника — памятника перед самой ротондой станции — увидел старика, сидящего на растеленном наземь платке. Был он то ли таджиком, то ли узбеком, судя по-арбузно-полосатому халату, белой чалме и седой бороде, и перед ним лежали то ли кости, то ли четки. Где-то я видел этого старика или мама мне рассказывала о нем. Что-то смутно проснулось во мне на мгновение и уснуло опять.

Я подумал, что он — попрошайка, и, как учила меня покойная мама, сунул руку в карман, где вместе с тремя десятками, что дал мне сщедра богатеющий Назар, была еще всякая мелочь. Сгреб ее со дна кармана и бросил старику на платок. Я уже было нырнул в дверь ротонды, когда старик грозно окликнул меня: «Мбобо!», — или я так услышал с испугу, но было ясно, что голос его выудил из толпы именно меня и какой-то неведомой силой вернул к подножию монумента. И только теперь я заметил, как космат этот старик, напомнивший мне опять кого-то очень знакомого, но я опять не мог разобрать, кого же именно. «Я не нищий, — сказал он и указал на другую сторону ротонды, где сидела цыганка с ребенком. — Подай ей!» — и протянул мне мою постыдную мелочь. Он еще что-то прошептал и поплевал на свои ладони, а я, растерянный — то ли отдавать ему десятку, то ли идти с грошовой мелочью к цыганке с ребенком, — не знал, как поступить. Но и на месте не мог стоять, чуя, как горит мое лицо от позора И я ринулся под землю. Каждый факел на эскалаторе высвечивал меня, каждая лампа на потолке подмигивала, каждый барельеф корчился и изображал сцену падения.

В тот день у меня поднялся небывалый жар, добрая Ирина Родионовна вызвала «скорую», и с испугу Руслан впервые не избил Акима. Смутно и тускло помню запах спирта от врача «скорой» и что меня рвало и рвало. Меня увезли в клинику, где ночью мне снился косматый Эрлик.

Это потом, когда я выздоровел и выписался из больницы, Ирина Родионовна рассказала мне, что Назар, оказывается, продал в тот день опечатанную квартиру Глеба, оставив пьянчужку бездомным. Так вот чем объяснялась его безумная щедрость.

Но откуда знал об этом старик, что проклял меня на ту последнюю болезнь? По начитанности я знал и об индийских йогах, и тибетских монахах, о сибирских шаманах и среднеазиатских суфиях. Я знал, что есть ступени восхождения, которые они называют разными словами, но, между прочим, и станциями. Я знал, что в их духовной практике есть упражнение, метод или аскеза ухода под землю — для смирения своей плоти, для очищения своего духа. «Умри вперед смерти своей!» — так звучит этот обет, могущий длиться день, неделю, месяц, сорок дней, годы, всю жизнь. Может быть, и я, сам того не понимая, об этом же? И не надо мне смотреть ни на изразцы и мозаику, люстры и пилоны. Может быть, это все нарочно, для отвлечения непосвященных? Поднимитесь, скажу я теперь, на эту станцию и оглядитесь по сторонам, но, главное, загляните поглубже внутрь себя самого! Видите?

Пришла весна в подземный мир. Запоздало, но пришла. Сначала иглы льдинок растаяли, и земля задышала сыростью и теплом, потом корни набухли и вдруг пошли в рост, раздвигая наши сочленения и кости. Червь занес семечко в мою глазницу, и оно поползло росточком кверху, а корешки стали располагаться по конусу, испытывая то тут, то там череп на цельность. По соседству закопошились муравьи-мигранты, пошли пехом на сезонные работы, оставляя в темной земле свою женскую половину да детвору до поры до времени. Это здесь-то такая буйная весна, а что происходит на земле — и вовсе не представить!

Но в тот год в Москве стояла постоянная осень. В один из серых, ненастных дней, когда у Ирины Родионовны разыгрался нещадный ревматизм и она не могла встать с места, несмотря даже на массаж, который делали поочередно то я, то Аким, позвонил по телефону Назар и попросил меня подъехать на метро «Парк культуры», дескать, есть срочное дело. Назар теперь часто брал меня с собой на всякие деловые встречи, но поскольку он стал теперь выдавать мне при встречах не тридцать рублей, а столько же баксов, то мне не было резона отказываться.