— Не просил, потому и казнят! Одно твердит, мол, или он, или князь Дмитрий Иванович!

Страж не стал называть Дмитрия так, как звал его сам Вельяминов — толстым Митькой. А если б сказал, то, пожалуй, жалельщиков у опального боярина поубавилось бы. Князя Дмитрия Ивановича уже любили, в том числе и за молодецкую стать.

Бабы все равно жалели, многие помнили красавца-боярина, его русые кудри, его красивые чуть нагловатые глаза, его ухарство… Когда пронеслось, что станут рубить голову, так вообще поднялся крик и плач. Как же это, такую красивую голову, и рубить?!

Наконец на поле привезли закрытый возок, из него вышел сначала рослый бирюч, потом двое стражников вывели Ивана Вельяминова. Бабы ахнули в один голос! За последние годы в волосах боярина прибавилось седых волос, но менее красивым от этого он не стал. По-прежнему вились кудри, по-прежнему с вызовом смотрели красивые серые глаза, по-прежнему был тверд его шаг и привлекательна рослая фигура.

Держа связанные руки сзади, Вельяминов поднялся следом за бирючом на помост и оглянулся. Почти все поле было полно народа, но никто не насмехался и пальцем не показывал, напротив, многие бабы плакали, жалеючи погибающего в расцвете сил боярина.

— А попа что ж, не будет, что ли? — поинтересовался у стоявшего подле большой колоды ката Иван.

Ему ответил сзади бирюч:

— Будет, будет, не пужайся…

— А я не боюсь, это ваш князь боится меня так, что не рискнул прийти посмотреть.

— Нужен ты князю, изменник проклятый! — фыркнул бирюч и принялся разворачивать большой свиток. Народ на площади притих.

Бирюч прочитал все, в чем обвиняли Ивана сына Васильева, а это были измена Москве и великому князю и попытка отравить княжескую семью.

— Винишься ли ты в том, что такое замышлял?

— Замышлял, — согласился Вельяминов, — и жалею, что не сделал!

Он хотел еще что-то добавить, но бирюч решил, что с виноватого хватит и этих слов признания, а потому громко объявил, что за эту вину Иван Васильевич Вельяминов будет казнен отсечением головы! Площадь снова взвыла. Кажется, только теперь все поняли, что все по-настоящему, что вот этому красавцу сейчас прилюдно отрубят голову!

— Не желаешь ли просить великого князя о снисхождении?

Просить? Митьку просить прилюдно?! Хотелось крикнуть: да ни за что! Но Вельяминов только пожал плечами:

— Если бы хотел, то уже попросил бы!

Он все еще не верил, что Дмитрий решится на такое, никогда никому в Москве принародно голов не рубили! Казалось, вот сейчас выедет на площадь сам великий князь и объявит, что жалует преступника жизнью, хотя и в узилище. Но сколько ни крутил головой Вельяминов, а князя не видел. Даже никакого закрытого возка не было.

И вдруг он с ужасом осознал, что это конец! Вот сейчас ему попросту отрубят голову! От страха вдруг задрожали колени, а тело покрыл противный липкий пот. Думать о казни, сидя в узилище, оказалось куда легче, чем стоя на помосте рядом с катом. Хотелось крикнуть: да не тяните же вы! Больше всего Вельяминов боялся, что его силы духа не хватит, что вдруг сорвется, закричит что-нибудь жалкое, станет умолять не губить…

Остановил сам себя: нет, так нельзя! Нельзя дать толстому Митьке порадоваться из-за его слабости. Тут на помост поднялся невесть откуда взявшийся поп. Вельяминов давно не бывал в Москве и не знал, что это духовник князя Митяй. Поп сокрушенно покачал головой, снова призвал Вельяминова покаяться. Тот отказался.

— Ну, как знаешь, — почти с удовольствием объявил Митяй и кивнул кату.

Тот сильной рукой пригнул голову Ивана Васильевича к плахе. Последним, что услышал Вельяминов, было резкое «хэканье» ката, опускавшего на его шею большой меч, и женский крик ужаса. Подхватив отрубленную голову за волосы, кат деловито бросил ее в корзину и выпрямился, точно спрашивая:

— Кто следующий?

Народ отшатнулся от помоста. Всюду раздавался бабий плач, как бы ни был виноват Вельяминов, а когда казнят человека, жалко. Туловище казненного и корзину с его головой куда-то быстро утащили.

Семка, наблюдавший все вместе с остальными москвичами, тоже жалел глупого боярина. Уже многие говорили о том, что стоило бы повиниться, и князь точно простил бы. Оглянувшись, Семка вдруг увидел… Никиту! Усиленно работая локтями, он быстро пробрался к бывшему приятелю, толкнул его в бок:

— Никита, ты как здесь?

Тот шарахнулся от одного имени, но Семка не дал удрать, цепко держал за рукав.

— Твоего хозяина казнят, а ты как же?

— А тебе-то что?! — разозлился Никита.

— Да ты не злись, — уже мирно попросил Семен. — Вы же вроде вместе удирали?

— А теперь, как видишь, нет.

— Конечно, нет, он без головы, а твоя пока при тебе, — Семен хотел пошутить, но Никита вдруг рванул рукав так, что кусок остался в пальцах у Семена, и бросился прочь.