— Еще бы, сейчас и пойдем к нему. Вон туда, к лифту. Третий этаж. Реанимация.

— Как ты узнал?

— Дочь позвонила. Собственно, она его и спасла. Случайно вернулась. Увидела, что отец лежит в странной позе, подбородок в слюне. Сначала подумала, что приступ, эпилепсия, он страдал в юности и теперь еще пьет лекарства. Догадалась вызвать «скорую». Вот сюда, по коридору.

Толстый, мягкий, усталый доктор отложил бумаги, когда они вошли. Он был уже осведомлен о важности пациента.

— Ну что я могу сказать… Жизни, оказывается, уже ничто вроде бы не угрожает. Промывание желудка и все, что нужно, уже сделано. Сейчас больной спит, и проспит, видимо, до утра.

— Это самоубийство? — напрямик спросил майор.

— Это попытка самоубийства.

— Случайная передозировка?

— Исключено. Два полных блистера. Интеллигентный больной, ни капли алкоголя в крови.

— То есть попытка удалась бы, если бы не промывание?

— Да.

— То есть он… Хорошо. Он что–нибудь сказал, я имею в виду — может быть, бредил?

Доктор трагически поднял густые брови:

— Только мычал и хрипел. Идентифицировать эти звуки не представляется возможным.

— Дочь? Что рассказывает дочь?

— А вы с ней сами можете поговорить. Она пьет чай на посту с медсестрами. Ей самой нужна была помощь.

— Спасибо. — Майор полез в карман.

Доктор улыбнулся:

— Со мной уже рассчитались.

Елагин сделал шаг к выходу.

— Так вы говорите, он проспит до завтра?

— Как минимум. Все, что нужно сделать для него, будет, разумеется, сделано.

Майор с Патолиным вышли в коридор.

— Какая–то совсем дурная история. Конрад Эрнстович — и вдруг такое. У меня пока никаких версий. Может быть, семейное?

— Сейчас узнаем. Где тут пост?

— Видите, лампа горит.

Нира Конрадовна сидела на продавленном диванчике и держала в руках пустую чашку. По обеим сторонам от нее располагались две крупные, белые, добродушные медички. Они охотно болтали в стиле «а вот еще был случай». Увидев Елагина, Нира вжалась в диван. Белые сестры недоверчиво посмотрели на подошедших мужчин.

— Нам надо поговорить, — сказал Елагин тоном, не признающим возражений.

— Я не могу встать, — тихо пожаловалась девушка.

— Ничего, я сам к вам сяду.

Медсестры деликатно встали, одна пересела на дежурное место к телефону, вторая вообще удалилась.

— Это нервы, Нира.

— Я знаю.

— Расскажи, что случилось. Извини, сама понимаешь, служба. Когда такой человек, как господин Клаун, внезапно… обязательно нужно разобраться.

— Я понимаю.

— Вы живете вдвоем?

— Втроем. Еще мой уж, Джо, но он сейчас на гастролях.

— Понятно.

— Нет, еще домработница Саша. Она часто у нас остается. Почти всегда.

— В этот раз ее не было?

— Нет.

— Конрад Эрнстович вел себя как обычно?

— Как обычно.

— Какие–нибудь подозрительные звонки, визиты?

— Нет.

— У него раньше такое случалось?

— Никогда.

— Но он пил таблетки?

— Он пил таблетки много лет, и никогда такого не случалось.

Майор помолчал.

— Как он себя чувствовал, когда вы уходили?

— Он ел. Суп. Саша сварила суп. С креветками.

— Сколько вас не было в квартире?

— Я вернулась с дороги, я забыла ключи от студии Джо. Меня не было минут сорок.

Елагин помассировал виски.

— Ничего другого не остается, — сказал Патолин. — Кто–то позвонил ему в эти сорок минут.

— Где телефон Конрада Эрнстовича?

— Не знаю.

— Пойду расспрошу сестричек, — вызвался Патолин. — Но могли ведь и по городскому.

— Могли. А ты свяжись–ка с другими директорами, с Катаняном, с Цыбулевским, с Кечиным. Я почти уверен, они что–то знают.

Помощник ускакал, в его должности естественно быть ретивым.

— Так, Нира, я понимаю, как вам тяжело, но все же попытайтесь восстановить в памяти события последних дней. Меня интересует все, любая мелкая деталь — необычная, я имею в виду. Что–то вас настораживало, удивляло в поведении отца?

Девушка посмотрела в чашку, словно пересчитывая оставшиеся на дне чаинки. Так еще гадают на чайной гуще.