— Прими от меня в подарок мою малометражную коммунальную квартиру в центре города!

— Я тоже тебе дарю свой дом со всеми его надворными постройками и приусадебным участком!

Наступила тишина. Наши руки сомкнулись в крепком рукопожатии. Их разняла невестка — молчаливая свидетельница нашего диалога.

…Прошло немного времени, и я вместе с семьей перебрался на жительство в село, в дом моего брата, а брат — в мою коммунальную квартиру в городе. Теперь я жду брата к себе в гости. С большим нетерпением, признаться, жду.

Перевод с башкирского С. Сафиуллина

Я всегда о чем-нибудь мечтаю.

В детстве, например, мне не терпелось быстрее стать взрослым. Взрослые люди мне казались волшебниками, особенно после такого случая. Один из наших гостей разбил чашку от фарфорового сервиза. И его даже не наказали. Наоборот, все улыбались и говорили, что это хорошая примета. Я попытался понять, почему взрослые бьют посуду к счастью, а дети — из озорства. Но тогда это было выше моего понимания.

Когда я немного подрос, мне очень захотелось в школу. Еле дождался этого необыкновенного дня. Сначала мне очень нравилось, когда учительница обращала внимание на мою поднятую руку. Но уже через месяц я стал мечтать о другом: «Хоть бы сегодня не спросили». С этой мечтой прошли все десять лет.

И вот я — абитуриент. В этот период, по-моему, кроме мечтаний, у меня ничего не было. Я представлял, как блестяще сдам вступительные, как буду поражать способностями профессоров, как мне уже за дипломную работу присвоят ученую степень доктора… Сбылось из всего этого только одно: я стал студентом.

В первый же семестр понял: профессоров мне поражать нечем. Мечты стали попроще: как бы сдать диамат и сопромат, хотя бы на «троечку», но с первого захода.

Диплом я получил. Ну, а степень доктора была, видимо, где-то впереди. Правда, меня она больше не привлекала, теперь я жаждал подвига. Пусть произойдет, мечтал я, какая-нибудь катастрофа, и я спасу… Нет, не человечество… Мне хотелось спасти ее, Мариночку.

Но катастрофы не произошло, а мое благородное стремление к подвигу переросло в будничное желание жениться на ней. Закончилось все это свадьбой…

А теперь моя самая сокровенная мечта — стать снова маленьким.

Я трунел на выброде около ольхи.

Набрунев как следует, вытулил стихи.

Стало бестолковочно. Галиматемно.

Жутко и лысцовочно. В общем — хорошо.

Взял я за зонтышечку в клеточку тетрадь,

В согре ее вызвякал и шурнул в печать.

Призвал меня к себе в кабинет председатель нашего цехкома товарищ Скрепкин и говорит:

— Учиться тебе надо, Барашкин. Ты ведь даже восьми классов не окончил.

— Не охота! — говорю я.

— Как это не охота? Сейчас кругом автоматика, электроника, кибернетика, а ты «не охота»! Льгот вам, лоботрясам, целую кучу предоставили! И дополнительные выходные, и отпуска для экзаменов. Учись — не хочу! Ну как, договорились?

Дня через два, когда я у себя в общежитии корпел над задачами по физике, в комнату ввалился мой дружок Санька. Выплюнув окурок, поинтересовался:

— И не жалко тебе мозгов? Давай-ка лучше до клуба прошвырнемся, пузырек раздавим.

— Нельзя, — говорю. — Слово товарищу Скрепкину дал, что закончу восьмилетку.

— Чепуха! — говорит Санька. — Скажешь, что трудно грызть бетон науки, работая в разных сменах. Голова, мол, болит. Миокардит, дифтерит, мастит…

Неделю спустя вызывает меня товарищ Скрепкин:

— Где же, Барашкин, твоя совесть? Из школы пять раз звонили. Почему занятия пропускаешь? Смены не устраивают? Так бы и сказал! Ну, этот вопрос мы в два счета провентилируем.

Перевели меня на односменку. Походил я в школу — бросил.