Мизия смотрела на меня, подбоченившись.

— Ничего себе!

— Сдохнутьможно! — подтвердил я, но мне хотелось биться головой об стенку, так загорелись ее глаза.

— А мы с тобой с головой в буржуазном быте? — сказала Мизия. — Точно водолазы, которые ныряют под воду, подальше от возможных бурь?

— Вроде того, — ответил я. Я думал о том, что мы спустились на разную глубину, она и я.

— Только потом у них все равно кончается воздух, — сказала Мизия. — Корабли уходят — и связь с ними прерывается.

Она прошлась вдоль стены, двигаясь почти как в первом фильме Марко.

— И вот они стоят на дне, обвязанные грузами, — сказала она, — а дышатьим нечем.

— О Господи, хватит, — сказал я с чувством, что и вправду задыхаюсь.

Мизия остановилась перед одним из шкафов; на секунду мне показалось, что она застыла на тонкой грани между той, какой была, и той, какой стала: между нетерпимостью и сдержанностью, между свободой и благовоспитанностью, между ребячливостью и зрелостью. Я напряженно вглядывался в ее лицо, следил за сменой его выражений, словно ожидая найти в нем ответ на все мучившие меня вопросы.

Потом она тряхнула головой; ее лицо разгладилось, дыхание стало спокойным, и она опять предстала элегантной и здравомыслящей сеньорой из высших кругов, матерью двоих сыновей. Ее внутренний свет померк, и я тоже расслабился.

Сразу после завтрака Мизия повела нас с Паолой и детьми смотреть сад. Она показывала, какие деревья росли здесь раньше, еще при отце Томаса, а какие она посадила сама; с веток над нашими головами вспархивали пунцовые чижи и другие птички ярких окрасок, из тени деревьев мы выходили на яркий свет и невольно щурились. Мизия знала названия всех растений в саду: и как они звучат по латыни, и как их называют в народе, она произносила их уверенно и восхищенно, словно гордилась этим своим столь непростым достижением.

— Когда я жила в Милане, я бук от платана отличить не могла, — говорила она, — пришлось начать с азов. Первые годы я читала все книги по ботанике, какие только удавалось раздобыть. Вот тюльпановое дерево, — упоенно, нараспев произносила она.

Паола кивала и даже улыбалась, когда Мизия на нее смотрела, но была напряжена, как струна — все это вызывало в ней явное отторжение. Возможно, она вспоминала наш дом в Ломбардии, возле автострады, где в саду торчали разве что какие-то сухие прутья, а чахлая трава тут же покрывалась инеем. И когда она сейчас шла рядом с Мизией, мрачная и надутая, она даже вызывала у меня умиление, но и раздражение тоже, и мне все хотелось встряхнуть ее и крикнуть, что пора ей прекратить притворяться.

За нами увязались три собаки, они то ластись к нам, то вдруг останавливались в нерешительности, видно, совсем отвыкли от хозяев за время их отсутствия. Дети пытались их погладить, гонялись за ними по коротко стриженной траве. Только маленький Ливио немного отставал от нас; своим сосредоточенным выражением лица он напоминал мне отца и всякий раз, как замечал мой взгляд, отворачивался, недовольный, что его изучают.

Мизия привела нас на поле, где стояли десятки небольших цитрусовых деревьев, пожелтевших и наполовину высохших.

— О, матерь божья, — воскликнула она и потрогала пальцами несколько засохших веточек, словно переживая за каждую из них.

— Их не поливали? — спросил я.

— Про них вообще забыли, — сказала она, продолжая разглядывать ряды малорослых полумертвых деревьев. — Не поливали, не пропалывали, не удобряли. Забыли и все. Это Пьеро должен был всем этим заниматься. Он затем сюда и приехал.

Мы походили по погибшей цитрусовой плантации; вокруг, до самого горизонта, все было плоско и голо, лишь километры травы да редкие кусты.

— Ты не представляешь, сколько времени я провела здесь, когда только приехала. Я считала, что вот тут граница нашего сада и ее надо как-то обозначить. Представляла себе, какая здесь будет красота, когда дети вырастут. Целыми днями делала чертежи, проектировала, — сказала Мизия.

— А теперь? — спросил я, пораженный тем, сколько надежд она, оказывается, связывала с этими чахлыми, засохшими деревцами и, вложив в них всю душу, потом бросила на произвол судьбы. Но я не разделял ее чувств; мысль о границе личной территории семьи Энгельгардт не вызывала у меня никакого умиления, скорее напротив, и сейчас даже солнечные очки Мизии стали меня раздражать.

Она все еще смотрела на обрубки цитрусовых деревьев:

— Не знаю. Земли здесь хоть отбавляй, но этой чертовой латифундией никто не занимается. Хотя вообще-то здесь красиво, и отдохнуть можно замечательно, на лошадях покататься, например, но если вдуматься — бред какой-то. Все овощи и фрукты мы закупаем, а здесь и климат прекрасный, и вода есть, могли бы все выращивать сами, тут столько людей живет, и все в страшной нищете. Главное — дело делать,просто и разумно, и все пойдет само собой.