– Они - твари! Были и есть!

– Тише, тише!

– Я не признаю ни городов, ни порядка нового! Их иагизация порождает не работяг, но зверей, хуже, чем они были, страшнее! Их нужно убивать! Всех, каждого!

– Замолчи! Закрой рот, паршивец! И, поди, прочь! Ты перегнул палку, боец! Как ты со мной смеешь разговаривать?!

Резцов отдышался.

– Значит так. Завтра хочу видеть твой рапорт об увольнении на своём столе! Свободен!

Не сказав ни слова, Вард последний раз взглянул в старческие светлые глаза Резцова, увидел в них горечь потери, тяжесть принятого решения, которое, конечно, пришло не мгновенно, не спонтанно. Старику наверняка доложили уже вчера ночью, и он, вероятно, всю ночь думал, как поступить с опальным майором и, в конце концов, принял решение. Вард покинул ненавистное АФБ в бодром расположении духа. Больше он не будет смотреть на кислые, недовольные его присутствием рожи, избавится от глупых, пустых разговоров, сплетней и слепой конкуренции.

На черную идеально-гладкую поверхность стола с грохотом приземлилась красная папка с документами. Кисть, украшенная золотом и дорогими часами, придвинула её к себе и открыла на первой странице. Там было цветное фото мужчины: белокожий, с обычным разрезом глаз, короткая стрижка, аккуратный нос, немного заостренный на конце, острый подбородок. Широкий лоб, холодные, голубые глаза, кое-где испещренное оспинами лицо, губы тонкие, крепко сжаты. Далее биография, перечень физических/психологических качеств, боевых заслуг:

Папка захлопнулась и легким движением руки была послана в другой конец стола, где сидел мужчина в дорогом черном костюме с зеленым, совершенно неуместным галстуком.

– Что скажешь?
– прервал тишину человек с безвкусным галстуком.

– Резцов, говоришь, уволил его?

– Сегодня утром.

– Подходит?

– Это тебе решать, Вань.

– Понимаю, понимаю. Что ж, тогда позвони ему, попроси прийти, предложи хорошие деньги, в общем, заинтересуй его.

– Всё ясно, сделаю.

– Добро.

Крамир отдыхал в своей квартире, лежал на диване и бездумно пялился в прямоугольную цветную картинку телевизора. Затрещал мобильник, брошенный в прихожей. Крамир мысленно плюнул на звонок и продолжил изучать повадки диких зверей на "National Geographic". Только где-то с пятого раза Крамир понял, что от него сегодня не отстанут. Мужчина нашёл телефон, нажал кнопку приёма вызова.

– Мистер, Вард?

– Я. Кого интересую?

– Это Манни Лайм, вице-президент НИИ "Нигма". Вы свободны завтра утром?

– Важных дел нет. Что вы хотите от меня?

– С вами желает переговорить Иван Лурье. Лично. Так что приходите в 11.00. Наш сотрудник администрации покажет, куда идти.

– А если не приду?

– Дело житейское. Но удвойте вашу зарплату в АФБ и умножьте её на четыре - столько вы получите в качестве компенсации за отнятое у вас личное время.

– Заманчиво. Что ж, завтра в 11. Идёт.

Гера принял душ, сбрил усы и нелепую козлиную бородку. Она всегда раздражала его очередную девушку, так сильно, что из-за этого она, бывало, отказывалась заниматься с ним сексом. "Но это ж круто!", - заявлял Гера и почти всегда получал сердитый взгляд или саркастичный упрёк в ответ. Он вышел из ванны, включил ТВ - шли мультфильмы. "Микки Маус и его друзья". В квартире стало шумно, будто в ней жили дети. Кровать, большая, низкая и до сих пор неубранная стояла в центре гостиной комнаты. На ней лежала полуобнаженная девушка с каштановыми волосами. Немного в теле, но это только нравилось Герману. Даже полнота бывает разной, утонченной и безобразной, попросту красивой и ленно-расплывчатой. Об этом ещё давно писал Мураками. Герман нашёл его ценные книги в библиотеке Комитета, когда проходил там практику, учась в университете. Герман с ностальгией вспоминал это время, но не жалел, что его отчислили.

В 2017 году его жизнь круто модифицировалась, внутренне и внешне. В то время, шесть лет назад, Герман Прилуцкий считал, что его приговорили, причем жестоко, необоснованно. Он проклял отца за бездействие, обозлился на страну, на Комитет и на все реформы, которые он проводил. Германа считали способным студентом, пророчили ему место в политике, в Комитете. Но изменения в системе образования вывели из себя молодого человека. Тогда он думал, что бросив учебу, сможет уйти от кошмарной участи - загреметь в Парк 300. Парень думал, что связи отца, его власть, деньги семьи - всё это спасет его от приговора. И косвенно Герман оказался прав, частично. Тогдашней реформе требовалась сила, боевая единица, люди, способные выполнить любой приказ, солдаты, лояльные к правительству и беспощадные к "нарушителям". Комитет активно набирал добровольцев в ряды нового подразделения сил внутренней охраны порядка. Многие приходили сами, хотели быть в армии, но не в проклятом федерацией городе. Герман прошёл все тесты, медосмотр, и ему, двадцатилетнему парню, не помышляющему о карьере военного, сообщили, точнее как бы спросили, не подразумевая услышать отрицательный ответ: "Вы не хотели бы участвовать в революционном проекте? Вы конечно знаете, что Передвижной Спец Отряд - это основа нашего иагизированной боевой единицы. Но мы хотим, чтобы вы согласились на нечто крайне интересное и, безусловно, небезопасное". Герман помнит этого седого старика в белом халате, который уговаривал его. Ученый осторожничал, будто беря каждое слово на язык и пробуя его на вкус. Гера тогда слушал его рассеянно, думал о своём, размышлял о том, что же будет дальше, как повернется его жизнь. Он не верил в благоприятный исход всей затеи с армией, иагизацией, службой. Более того, Герман считал, что инъекция анималоидов - это приговор, понижение статуса человека. Впрочем, тех, кого иагизировали, Герман за людей не считал. Часто в университетской среде он говорил: "Звери? Пфф, подумаешь. Были животными всю жизнь, теперь станут ими на деле. Что плохого?". Но, несмотря на свои убеждения, Герман сказал белоголовому врачу твёрдое и уверенное "да". Так он решил испытать себя, судьбу и нервы отца. "Говори всему да, и твоя жизнь наладится", - вспомнилось тогда Герману. Где это слышал или читал - парень не помнил, да и не важным ему казалось тогда такое простое и продуктивное рассуждение. Не существенным, но принципиальным. Как ребенок упрямится, упершись своим бескомпромиссным рогом девственного убеждения, так же Герман считал, что движется в правильном направлении. И не важен предполагаемый финиш: тупик или трамплин. Жизнь есть бег. Пусть за мечтой или счастьем, это тоже не особо важно.