Иногда мы сажаем его на бронзовую коняшку. Мы уходим, приходим – а он всё сидит. Сколько времени он сидит?! – Да уже часов шесть. Сидит и смотрит спокойно, иногда только чуть сожмурится – и вот этой самой полнейшей безропотностью совершенно в себя влюбляет. Такая модель для обожания. Не то что глупый, крикливый Харкуша.

– Ну хва-а-атит Лаврушу обижать моего! – смеётся Светик. – Лавруша – самый клёвый чел вообще во всём мире.

(Обозначились у нас любимцы. Как во всякой нормальной семье.)

Минут сорок уже красится она в туалете. Тихо-тихо сердце уходит в пятки – я давно не видел её такой секси. В спине же при этом – труднообъяснимый холодок недостаточной причастности к её облику. Слишком довольна она собой, слишком увлечена тонированием под вамп, входом в образ… Вроде как в шутку, но уж очень всерьёз… А основа у нас – «пацанка – хулиганка», себялюбивая, самоуверенная… И вот здесь, между образом и основой, очень сильно чего-то не хватает. И мне это вроде даже нравится, но и раздражает одновременно, просто бесит.

Я снимаю нас на видео – в зеркало.

– …ну так вот, – продолжает она свою мысль. – Когда Роман… тьфу-тьфу-тьфу – (стучит по двери) – не дай бог, конечно – если вдруг он будет с другой девушкой… и если она будет краситься вот так… – (три быстрых мазка) – «хо-хо-хо, пойдём, Роман…» – то ты её сразу можешь бросать. Она должна краситься так – (два замедленных мазка) – и говорить: не «пойдём, Роман», а «Роман, подожди, подожди – я ещё не докрасилась»… Минимум полтора тире два часа должно уходить на окраску лица, это без загара…

– Даже Фиса столько не красилась…

– Правильно, потому что у Фисы ни рожи, ни жопы.

– Ты зря – она краситься умела, и красилась с душой… только если не успевала, чёрные очки надевала…

– Правильно, чтобы никто не видел её б…ских глаз! П-дё-о-ом, малыш! – (Сажает попугая на плечо.) – Я похожа на Флинта?..

…не похожа ты на Флинта. До Флинта дорасти ещё надо. И до Фисы ещё надо дорасти. Знаешь ты на кого похожа?.. – На попугая – не Кирюшу, конечно, – а на крикливого, только вылупившегося птенца, которого подсадил уже повыше к себе на жёрдочку тёмный и мудрый кукловод по имени Жизнь.

Господа! Вы, конечно же, знаете, что такое на курорте – ужин?! Когда ты, умиротворённый и даже вполне жизнерадостный после стольких приватных аперитивов, в душистом облачке искренности, под целую симфонию встречных взглядов, улыбок и возгласов восхищения, стелющуюся за твоим маленьким приодетым ангелом и его ручным наплечным чудом, низводишь величаво не совсем ещё обтрёпанный штандарт своего торса – да на нижний – открытый, горящий, так изменённый вечером плацдарм у подсвеченного бассейна, и лебедь с поросятами ещё на месте, и пальмочки вокруг, все в новогодних огоньках, под аккомпанемент квартета танцуют местный танец, и яства не безлики, но дышат вдруг таким здешним ароматом, таким здоровым и заслуженным обещанием автохтонного праздника, а таблички с их названиями – «horta», «keftedes», «dzaziki» – отдают столь невинным местным колоритом, что ненароком и подумаешь: неужто наконец-то я на Кипре!.. И по ходу выясняется, что твои великолепные белые шорты известной марки не приличествуют церемонии, о чём обворожительной, но настоятельной улыбкой намекает вошедший в транс метрдотель, разрываясь от любви к гостям, от профессионализма и от важности момента – и снисходительно тут же приветствует попугая как лицо незначащееся в должностной инструкции и потому всё же заведению нейтральное или даже дружественное, и становится совсем несложно слетать обратно в номер надеть панталон, так как именно сегодня, единственный в неделю раз, возносится над ужином неприметный вроде плакатик: «Сайпрус найт» – возвещающий о долгожданной экзотической феерии!

И мы бродим с тарелочками, накладываем всего-всего… О мышцы, настал ваш час! – средь загадочных салатов, травяного супчика и баклажан под майонезом можно сыскать и неких осьминожек, исходящих, истекающих, трепещущих белком! Музыканты играют что-то местное, аниматорши же пытаются поднять отвалившуюся публику и организовать возле сцены хоровод. Пока весь колорит.

Так что, в общем и целом, ужин проходит под знаком попугая. Он у нас сидит на перевёрнутой рюмочке и как будто даже дремлет. Окрестные столики смотрят по-доброму. Дети уже выстраиваются в очередь – погладить. Как просто доставить людям радость. Ты денег ещё не берёшь за него, Света?.. Иногда хозяйская рука подносит к клюву стакан с джин-тоником. Тогда Кирилл, играя хохолком, делает вид, что зря разбужен, и обиженно пятится, но всё же уклёвывает раза четыре и засыпает опять. Милая, светлая птичка. Скоро будет курить.

Поверхностные знакомцы, кои примелькались и с которыми принято приветливо киваться, имеют уже случай подойти и выказать одобрение. Та сухая англичанка, что прыгала со Светой в мешке, тоже не смогла себе отказать и присела к нам с мужем, седовласым и благообразным. Я тут же угостил их коктейлем – под одобрительный Светин взгляд. (У них, наверно, то же, что и у нас было, Ромик, – разница лет двадцать пять, доверительно шепнула она мне.) Англичанка, однако, явилась активисткой общества защиты пернатых. Долго вглядывалась она в душу птички, не замечая вокруг никого, – и, видимо, поняв что-то для себя, перешла сразу к пристрастному допросу о режиме кормления и особенно питья. Я оставил Свете отдуваться, а сам завязал светскую беседу с мужем. Живут они в Монте-Карло, и выяснилось невзначай: чтобы жить в Монте-Карло, на счету должно быть не менее миллиона долларов. Что такое миллион долларов? Пшик, ноль, ничто, смеётся он клетью крепких белых зубов.

А Светик уже танцует сиртаки. Чернявый парень из артистов подхватил её как-то незаметно и обучает перекрёстному ходу, с удовольствием положив руку на голую талию. Даёт ей в руку некий бубен. Как королеву бала, ставит на стол. Только не ёпнись оттуда, умоляю в камеру. (Я осоловевший, так и не встал ни разу из-за стола, вот же бывает – бесполезным компотом ложатся разбавленные дистилляты на дно души…)

– Ромик, поедем в город! – вдруг подскакивает Света сзади. – Таня приглашает, к ней друг приехал…