Они наткнулись на большой валун и долго вытаскивали его из ямы.

— Не думал, что здесь скала так глубоко, — утирапясь, пропыхтел Акакий. — Хоть в этом Кобе повезло!

Вытащив валун, стали копать молча, тяжело дыша.

— Такое странное чувство, вроде все это со мной не в первый раз. Как будто все то уже когда-то было, — нарушил молчание Акакий.

— Так бывает! — ответил Дато и, видимо, настроившись на философский лад, изрек: — Никто не знает, когда мы умрем и где будем похоронены.

Лопаты уперлись в скальную породу, и они прекратили работу.

— Кобу хороним сейчас же! — сказал Дато. — Кто знает, что еще может стрястись… К тому же мне надо отлучиться по очень важному и необходимому делу. Не хочу оставлять его непохороненным. Не будем откладывать!

Они принесли тело Кобы и уложили возле кучи вынутых из могилы камней.

— Я открою ему лицо, — сказал Акакий. Дато ничего на это не сказал, и Акакий замешкался в нерешительности.

— Если хочешь, отойди. Сниму повязку с лица. Нельзя хоронить с подвязанной челюстью, — сказал Акакий, снимая ремень с завернутого в дождевик трупа. Дато наклонился и стянул ремень с ног Кобы.

— Продеть ремень в штаны? — спросил Акакий.

— Не надо. Положим рядом… Может, челюсть опять подвязать? Не хоронить же вот так, с открытым ртом, — сказал Дато.

— Нельзя, не полагается! — ответил Акакий. — Где-то у меня была старая шифоньерка. Если бы не спешка, сколотил бы гроб.

— Нет времени! — сказал Дато. — Заверни!

Акакий снова обернул покойника в дождевик, тело положили на целлофан.

Когда тело Кобы упокоилось на дне могилы, Дато показалось, что он заплачет, но глаза остались сухими. Он не смог заплакать.

— Поближе к поверхности сложим в могилу вынутые камни и засыпем землей, — сказал Акакий. — Если нас не останется в живых, останется надежда, что кто-нибудь, распахивая участок, зацепится плугом за камни и поймет, что здесь или могила, или тайник…

— Надо было написать на бумажке имя и фамилию и вложить куда-нибудь, — сказал Дато. — Я об этом думал и все-таки забыл…

— У вас что, нет жетонов? — спросил Акакий. — У солдат ведь должны быть жетоны…

— Разумеется, у солдат висят на груди жетоны, но только не у нас, а в кино. — ответил Дато.

— Хочешь, выгребу землю и вложим записку.

— Не надо, — ответил Дато. — Землю надо бы утрамбовать, только я не смогу…

— Отойди-ка подальше. Я сделаю все что надо, — ответил Акакий.

Дато отошел к каменной ограде, присел и закурил сигарету.

Когда вернулся к могиле, Акакий уже надевал пальто. Могилу он аккуратно утрамбовал, оставшуюся землю разбросал вокруг.

— Надеюсь, пальба, которую мы тут устроили, не достигла ущелья, где красуется санаторий! — сказал Дато; он думал о Кобе и поймал себя на том, что заговорил в его манере. — Как по-твоему, это возможно?

— Не знаю!

— Они могут сюда пожаловать. В большую деревню надо кого-нибудь послать, предупредить, чтобы ни слова…

— Скоро польет дождь, — сказал Акакий. — Придется идти мне: из молодых остался только я. Сейчас принесу оставшуюся водку, прикончим перед уходом, хоть немного расслабимся.

— Дождь нас устраивает, — сказал Дато.

— Захвачу еще и целлофан, схорониться в лесу от дождя.

— Почему в деревне нет собак? — спросил Дато. — Почему их нет хотя бы у тех, кто остался?

— Собаки ушли с хозяевами. А тех, что остались, они прикончили, да еще предупредили: в каком дворе увидят собаку, тот дом сожгут…

— Будь в деревне собаки, мы бы раньше узнали о визите этих ублюдков, — сказал Дато. — Тогда бы и они решили, что кур всполошила собака, и не погнались бы за нами. Знали, что собак нет, и смекнули, кто вспугнул кур.

— Бессмысленно погибли и Мамантий, и Коба! — сказал Акакий.

— Мы все гибнем бессмысленно! — ответил Дато.

Почти целый час лило как из ведра. Но к тому времени, когда Дато и Акакий вернулись в лес, ливень перешел в морось, надоедливую и нудную. Наскоро соорудили из целлофана подобие палатки для Мамантия и его родителей. Сами сидели поодаль, в такой же наскоро сооруженной палатке. Сухощавая женщина с клюкой тоже была там. Она опрокинула стаканчик водки, и ее лицо приняло такое горестно-обиженное выражение, будто она знает, что скоро отдаст Богу душу, и скорбит об этом и в то же время досадует, что никто ей не верит.