– Сплошные Моисеи в кафтанах.

– Хасиды! – Шерон выплюнула слово, как будто это была какая-то гадость, попавшая на кончик ее языка. – Не суди по ним о евреях. Большинство израильтян – светские люди и терпеть не могут хасидов. Ты знаешь, что некоторые из этих хасидских сект даже не признают государства Израиль? Они не платят налогов, не позволяют детям служить в армии, однако защиту от арабов они требуют, уж это непременно.

– А зачем тогда они здесь живут?

– Они ждут прихода Мессии – но не того же, что и вы. Иисус для них недостаточно Мессия. И только когда Мессия явится, возникнет Великий Израиль.

– А как они узнают о приходе Мессии?

– Никак не узнают и будут до упада спорить по этому поводу.

– Нет, серьезно. Если вдруг кто-нибудь объявит себя Мессией, как они определят, правда ли это?

– Им будет дан знак свыше. Ты знаешь, как я отношусь ко всем этим символам – хасидским, арабским, еврейским, христианским. Иерусалим давно сам превратился в символ.

«Вот это я действительно знаю», – подумал Том.

Шерон осталась ждать в машине, а Том отправился рассчитываться за гостиницу. Том хотел попрощаться с Давидом, но старика не было на кухне, и Том прошел к его номеру и тихо постучал в дверь. Никто не откликнулся, однако какое-то шевеленье за дверью слышалось, так что Том постучал еще раз. Через несколько секунд на пороге возник Давид, завернутый в широкий халат из шотландки на несколько размеров больше нужного. Вид у него был хуже некуда.

– Месье, – процедил он, – вы и сам видите, что я не в форме.

– А что с вами, Давид? Выглядите вы ужасно.

– Ваше мороженое доконало меня. Ваш замысел удался. Можете забирать свои трофеи. – Похоже, старик был явно немного не в себе.

– Может быть, вам что-то нужно? Позвать врача?

– Ничего и никого не нужно. Заканчивайте свое дело и уходите, пожалуйста.

С этими словами Давид проковылял в соседнюю комнату и улегся на кровать, где была навалена куча одеял. Он поджал колени к груди и затих.

Том подумал о Шерон, ждавшей его на улице. Он нашел пустой бокал, наполнил его водой из-под крана и поставил на столик у кровати. Затем вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Он позвонил в звонок, но портье так и не вышел.

– Черт, – сказал он, вернувшись в машину.

– В чем дело?

– Да там есть один старикан, с которым я хотел попрощаться. Он плохо себя чувствует, рядом никого нет. Не хочется оставлять его так.

– Но ведь не ты виноват, что он заболел?

– Нет.

– Он там не один? За ним присмотрят? – спросила Шерон, нажимая на газ. – Поехали. Покажу тебе ночной Иерусалим.

Том боролся с похмельем, наполнившим его рот кислым привкусом пива «Маккаби». Шерон таскала его весь вечер по барам Иерусалима, и имя Кейти ни разу не было упомянуто. Спал он не очень хорошо. Во сне неведомый голос настойчиво шептал ему на ухо что-то на языке, который он не понимал, хотя почему-то должен был понимать.

Но, по крайней мере, никто не стучал среди ночи ему в дверь.

Лежа нагишом на кровати, он разглядывал крошечную татуировку, сделанную на ноге чуть выше лодыжки. Он разглядывал ее всякий раз, когда у него было похмелье. Через два года после свадьбы Том вместе со своей футбольной командой поехал на недельку развеяться в Дублин. Он был полузащитником и справлялся со своими обязанностями неплохо – для любительской Воскресной лиги. В один из вечеров, когда «Гиннес» подействовал на него особо эффективно, он проиграл пари и должен был сделать татуировку.

Том выбрал место над самой лодыжкой как наименее заметное. Он был пьян и, к негодованию щелкавших орешки, издевавшихся над ним и подбадривавших его товарищей по команде, выбрал рисунок без их помощи. К тому времени, когда он вернулся домой из Дублина, татуировка покрылась коркой коросты.

– Это еще что такое? – спросила Кейти, откинув простыню.

– Это татуировка.

– Что?!

– Татуировка.

– Больше похоже на струп.

– Ну да. Спустя некоторое время струп отпадет и останется симпатичная маленькая надпись.