Здесь встречались не только ремесленники, купцы и простой народ, пояснил он, но и почтенные аристократы со звучными именами, и клирики с безупречной репутацией, и все были готовы позволить обобрать себя профессиональным игрокам, будь то кости или карты, в фараона, в «тридцать и сорок», в триктрак и даже в шахматы.

– Большинство из них родом с вашей родины, Италии, и они – лучшие, включая и шахматистов. Христо часто говорит мне о Джоакино Греко, Калабрийце, который, по его мнению, является лучшим игроком всех времен. Они тоже играют на деньги, большие деньги, – добавил Симонис.

Нас снова прервали. Повозка Пеничека опять сделала резкий рывок в сторону.

– А что теперь случилось? – строго спросил мой помощник.

– Еще одна процессия.

– Опять? Да что сегодня такое?

– Понятия не имею, господин шорист, – ответил Пеничек с величайшим почтением. – На этот раз это валашское братство непорочного зачатия Марии. Все они идут к собору Святого Стефана.

Я выглянул из коляски, и прежде чем наш транспорт удалился в боковую улицу, я успел увидеть огорченные лица участников процессии и услышать их необычайно страстное пение.

Каждую ночь, продолжал тем временем свой рассказ Симонис, целые состояния меняли своих владельцев и оказывались, оставляя за собой слезы, отчаяние и мысли о самоубийстве, в карманах какого-нибудь итальянского рыцаря удачи: золото, поместья, дома, драгоценности, а у тех, кто ничего больше предложить не мог, даже руки и глаза.

– Глаза в качестве ставки в игре?

– Такие вещи даже не придут в голову человеку, который зарабатывает деньги честным трудом и ночью спит дома, господин мастер. Что ж, для того чтобы ограничить количество некоторых эксцессов, все еще остается в силе городской приказ 1350 года, который запрещает тем, у кого уже нет денег, но кто хочет сделать ставку, использовать в игре глаза, руки, ноги или носы. Однако есть люди, которые сделали это – и потеряли. По этой причине император Леопольд лет пятнадцать назад был вынужден обновить общественный запрет на азартные игры, поскольку они толкают людей в пучину нищеты и отчаяния.

Пока Симонис раскрывал мне тайны ночной жизни Вены, коляска остановилась из-за людской толпы.

– Младшекурсник, что, черт побери, опять творится? – спросил Симонис.

– Простите, господин шорист, – произнес тот смиренным голосом, – но этой процессии я не мог избежать при всем моем желании.

– Да что же сегодня такое? – удивился я, поскольку чересчур большое количество процессий одновременно обычно не случалось даже в столь религиозном городе, как Вена.

– На этот раз это гильдия ножовщиков. И они тоже идут к собору Святого Стефана, – поведал нам Пеничек.

– Похоже, сегодня там состоится крупное молитвенное собрание. Ты об этом что-нибудь знаешь, младшекурсник?

– К сожалению, нет, господин шорист.

И действительно, из-за процессии, возвестившей о себе пронзительным колокольным звоном, улица оказалась перекрыта. Во главе ее шли два подметальщика, разгребавшие в стороны снег, чтобы дать место «святым дарам». По венскому обычаю мы все должны были выйти из коляски и минуту стоять на коленях, осенять себя крестным знамением и бить себя кулаками в грудь, idemвсе прохожие вокруг.

– Проклятье, мы опоздаем, – причитал Симонис, а холод тем временем пронизывал нас до костей.

Процессия приблизилась, во главе ее шел священник, неся в высоко поднятых руках святыню. В толпе я заметил много плачущих. Рядом с нами группа молодых людей схватила своего одногодка и швырнула его наземь, заставляя встать на колени. В императорской столице протестанты (несчастный был, должно быть, одним из них) вообще-то должны были всего лишь приподнять шляпу, но их зачастую силой вынуждали опуститься на колени, как и все остальные. Говорили, что такой случай произошел даже с прусским послом, у которого императорскому двору потом пришлось прилюдно просить прощения.

Опоздание между тем становилось все более существенным, другие кареты тоже вынуждены были остановиться из-за процессии. Их пассажиры опустились на колени прямо внутри карет. Народ на улице бросал на них враждебные взгляды. Если бы мы были в предместье, где нравы всегда несколько круче, чем в городе, их, вероятно, силой заставили бы выйти и броситься на колена.

По звуку колокольчика (это я знал по собственному опыту) все жители окрестных домов прекратили работу, чтобы присоединиться к ритуалу.

Даже труппа театра марионеток, только что дававшая смешное представление, окаменела словно по волшебству: когда мимо проходила святая святых, мошенники превращались в примерных верующих.

Едва набожное шествие скрылось за углом, все вернулись к своим прежним занятиям, словно ничего и не произошло.

– Нет, я понимаю, что при игре в карты или кости рискуешь всем и теряешь все. Эти игры тем и славятся, что ведут к разорению, – сказал я Симонису, когда коляска снова пришла в движение. – Но шахматы? Кто же позволит добровольно обобрать себя шахматисту?