Явился в комнату, вероятно по звонку, дежурный милиционер.

— В камеру ево, — распорядился «старшой».

Когда я выходил из «дежурки», то услышал за спиной голос «старшого» и загадочную фразу:

— Этот парень… Как ево? Ризанов? Готов. Сдаю иво лейтенанту. Пушшай разрабатывают.

У меня эти слова вызвали недоумение. К чему я готов? Что они собираются у меня «разрабатывать»… Что за «разработка»? Это напутствие явно ко мне относится.

Что они со мной намереваются делать? Смутная тревога овладела мною, но мне тут же удалось успокоить себя: я же невиновный, чего опасаться?

Насколько же я был наивен тогда!

— Следователя ещё нет, загони ево в бокс, камеры сё равно занятныя, — высказал своё соображение цыганистый сыщик, видя, как я уселся на скамье напротив дежурного, который рассматривал мой документ — удостоверение, выданное двадцать пятого февраля сего года. Но звучали его слова как приказ.

Значит, подумал я, мои предчувствия не обманули меня — сейчас начнётся бокс. Зачем? Я и так обо всём расскажу, если спросят о «банкете». А о нём не могут не поинтересоваться.

Галифе постоянно приходилось поддерживать то правой, то левой рукой, поэтому чувствовал себя униженным и растерянным. Как на речке, когда, подкравшись сзади, с тебя неожиданно сдёргивали трусы. Существовала такая у пацанов игра. Забава. Обычно я такого «оскорбления» шутнику не спускал, и начилась драка.

— Давай, — согласился дежурный, — ключи у Федюнина (если я правильно запомнил фамилию).

— Встать! Чево расселся, как дурак на имининах? — это уже обратился цыганистый сыщик. — Шагай вперёд, в калидор! — приказал мне он, повернувшись вправо и заорал: — Федюнин! Ключи от бокса.

— Ещё и ругается, — подумал я. Но милиция — не берег Миасса, пришлось смолчать.

У меня отлегло от сердца: бокс, вероятно, какое-то подсобное помещение — меня не хотят поместить в общую камеру, чтобы, догадался, не допустить общения с Серёгой, Витькой и Кимкой. Возможно, и мамашу Рыжего прихватили. А то и отца Кимки. Но название помещения — «бокс» — какое-то подозрительное. Несколько знакомых свободских пацанов когда-то рассказывали мне, что их «метелили» [540] в «мелодии», [541] когда те попадали в седьмое отделение за различные проступки. Может, выдумывали, предположил я тогда, чтобы «сгоношить» [542] себе «авторитет». [543] А вдруг правду говорили. Алька Каримов даже утверждал, что ему, помнится, чуть ли не в боксе лёгкие отбили, после чего он долго кровью харкал. Но он не признался ни в чём, и его отпустили.

Знал я и другое: очень многие пацаны ненавидят милицию. И среди взрослых такие настроения не редки. А когда что-нибудь стрясётся, бегут сломя голову в неё жаловаться и разбираться, умоляют начальника Батуло защитить.

Вспомнил я этого начальника (или дежурного?) седьмого отделения, седого, усталого человека, который наставлял меня много лет тому назад, кажется в сорок третьем. Из-за драки с базарной торговкой-мошенницей. Нормальный мужик! Правда, суровый. Да это и понятно. Ведь милиционеры ловят всяких воров, бандитов и всех, кто нарушает советские законы. Нас защищают. Людей. Простых граждан.

Но почему меня сюда притащили? Да ещё так оскорбили. За что? Про себя-то я знал, что, наверное, ел краденую халву. Уверен. Подсупонил нам Серёга «удовольствие». Вот за что. Значит, и я виноват. Ведь как не хотел идти на этот «банкет»! Но всё-таки пошёл! И вот — результат. А может, меня сюда притащили совсем не за халву? Какая-нибудь ошибка. Тётя Таня могла наябедничать, что из поджига шмалял. Но ничего, Батуло разберётся, он человек справедливый. Хотя и милиционер. Если ещё начальником работает.

— Заходи! Быстрея! И не шуметь! Дежурнава не вызывать! Когда нада — сами вызовем. За нарушения — накажем. Отдохнёшь малость, — насмешливо распорядился мой конвоир. В интонации голоса его слышалась насмешка. Или издёвка.

Я шагнул за порог помещения, которое хозяева узилища называли боксом. Обитая железом, сплошным листом, дверь с грохотом и скрежетом затворилась за мной — это на замки и задвижки её запирал мой «ангел-хранитель», вспомнил я с горечью слова бабки Герасимихи. Удаляющиеся по коридору к выходу шаги подкованных сапог. Ти-ши-на! Огляделся в полутьме. Над дверью в углублении размером четверть на четверть, забранном мелкой решёткой, тускнела лампочка в двадцать пять свечей. Двери, стены и даже потолок обиты листовым железом, густо продырявленным чем-то вроде тонкого стального пробойника или гвоздя-стопятидесятки и спаяны между собой. В двери, на уровне глаз, воронкообразное углубление, защищённое поверх стекла с наружной стороны стеклом и завешенное металлическим «пятаком». При желании сотрудник мог отвести его в сторону и, убедившись в наличии стекла (чтобы глаз не выткнули пальцем), заглянуть в бокс, представлявший из себя ящик метра два в высоту, три шага в длину и ширину. Пол, я удивился, тоже закрыт металлическим листом, но гладким, даже отполированным сотнями, а может, тысячами подошв.