В этот момент декан брезгливо закончил представление моей сомнительной персоны. Наступила гнетущая тишина. Наконец, с места встал лысоватый мужчина в бесформенном сером костюме.

– А не желают ли молодые люди поработать в Москве?

– Да не нужно мне туда!
– вспылил я, все еще надеясь поймать ускользающий взор соседки со списком вожделенного НИИ. Но женщина отстраненно смотрела на лысого «покупателя», а на меня внимания упорно не обращала. Тут меня в бок ткнул Олег и прошептал: «Юрка, нужно брать». Ладно, думаю, будь что будет, и спросил: - А что там, в Москве?

– Ну, не совсем в столице… Скорей, в зеленой зоне, в сорока километрах. Но это всего полчаса на электричке. А я представляю весьма уважаемое Общество Слепых. По сути, это всемирная организация с возможностью роста и заграничных командировок.

– Всё! Берем, - решительно сказал Олег, хлопнув меня по плечу.
– Пишите нас обоих.
– Потом наклонился и прошептал мне на ухо: - Нижний от нас никуда не денется. Если не понравится, вернемся и устроимся здесь.

Когда мы вышли из актового зала, следом за нами выскочил лысый «покупатель». Он влез между нами, обнял за плечи и под завистливые вздохи пока еще безработных выпускников, повел по лестнице вниз.

– А почему молодые люди не радуются выпавшей удаче? - спросил он вкрадчиво.

– Мы еще до конца не оценили свалившееся на нас счастье, - проворчал Олег.

– Тогда пойдем ко мне, я вам кое-что объясню. Я остановился в гостинице «Москва». Как вам это место?

– Не фонтан, но сойдет, - кивнул Олег, и мы выйдя из института, сели в первое же такси, которое притормозило под рукой «покупателя».

А через несколько недель мы уже сидели за обшарпанными столами энерго-механического отдела учебно-производственного предприятия Общества Слепых. Напротив сидел бывший «покупатель» - главный инженер УПП Павел Михайлович и, помешивая ложкой в пол-литровой чашке с чаем, доходчиво объяснял нам с Олегом наши обязанности.

– Энерго-механический - это такой отдел, который несет ответственность за все производство. Нет такой области, которую вам не пришлось бы освоить. Технология, ремонт техники и помещений, снабжение даже и, конечно, психология трудового коллектива - вот ваше поле деятельности. При этом нужно иметь в виду, что вы работаете с инвалидами по зрению, - а это люди с чувствительной психикой. Есть у нас тут несколько ветеранов, которые могут и тростью по спине огреть, ежели разозлить. Так что - вежливость и терпение, молодые люди. Представьте себе, что и культурной жизнью вам тоже придется заниматься. У нас по традиции очень активные ребята в красном уголке. Таких замечательных людей к нам приглашают - закачаетесь! На десерт имею честь объявить, что я выбил для вас персональные надбавки к зарплате. А еще вы, как молодые специалисты, уже поставлены в очередь на получение жилья в первой десятке. Так что работайте, ребята, с огоньком, и все у вас будет в наилучшем виде.

Первые полгода мы работали с таким удовольствием, будто не на работу ходили, а на затянувшийся карнавал. Трудящиеся во главе с руководством относились к нам удивительно доброжелательно. Никогда не отказывали в помощи, подсказывали что нужно, предостерегали от ошибок, зазывали на чай. Олег занимался ремонтом станков и конвейера, а на меня взвалили ответственность за развитие производства. Мне приходилось ездить в Москву, на Старую площадь - там располагалось Центральное Правление ВОС. Составлял заявки на оборудование, на капремонт и выбивал деньги, оборудование и материалы.

Жили мы с Олегом - каждый в отдельной комнате общежития. Здание общежития с колоннами, балконами, роскошным залом столовой строили пленные немцы весьма добротно. Там обнаружилась хорошая библиотека с книгами конца девятнадцатого и начала двадцатого века. На нашем «начальственном» этаже проживали инженерно-технические работники, по большей части молодые и неженатые. Они сразу приняли нас в свой коллектив и помогли устроиться с бытом.

Тогда-то, видимо от сильных напряжений на работе, я оказался в больнице по поводу язвы желудка. В моей душе перемешались страх, понимание необходимости круто изменить жизнь, чтобы не умереть во цвете лет, – и при том осознание невозможности этого. Куда бы я ни смотрел, видел только одно: крохотную язву, истекающую кровью, грозящую прожечь стенку моего желудка насквозь и заразить кровь кислотой с желчью, хлынувшими в полость живота - а это, как мне объяснили, минут пять и - смерть. Мне выписали столько лекарств, что я принимал их горстями и уже через несколько дней покрылся розовыми пупырьями, верхняя губа и нос раздулись. Живот, ноги, руки – всё чесалось. В больничных кулуарах медсестры наряду с моей фамилией стали поминать пугающие слова «анафилактический шок» и «возможность летального исхода». На утреннем обходе врач отменил таблетки, заменив их облепиховым маслом, а в качестве моральной компенсации и в санитарных целях отпустил домой помыться.

В общежитии при моем появлении весело загалдели баритоны соседей, зазвенело стекло, зашкворчала яичница с колбасой. Вернулся в больницу поздно вечером, обошел палаты, заглянул к сестрам – чтобы непременно всем объявить о том, что жизнь прекрасна и удивительна. Наутро меня разбудила старшая сестра и предложила два варианта развития дальнейших событий:

1.Она докладывает главврачу о нарушении мной больничного режима, после чего следует выдворение меня вон, и:

2. Я обещаю, что «больше не буду» и становлюсь паинькой.

Смотрел я на эту пожилую женщину, высохшую от переживаний за больных, и мне столько хотелось её сказать:

1. Что живу я общаге и вынужден подчиняться тамошним законам, главный из которых - пить по каждому поводу,

2. У меня страшно болит голова,

3. Во рту пересохло, меня тошнит,

4. На душе тоска и малодушие, поэтому сейчас я соглашусь на всё, что угодно.

5. Конечно, я согласен, что шляться ночью по женскому отделению и приставать к больным – это нехорошо, но вчера мне так не казалось ввиду пульсации счастья и жизнелюбия в душе,