Обнаженной ее поставили среди тысячного турецкого войска. Ее белое нежное тело рвали раскаленными щипцами; но Варвара выносила мучительные пытки и отвергала все увещевания Гуссейн-паши.

На страшные ожоги и рваные раны ее, из которых сочилась кровь, стали накладывать горящие угли.

Варвара даже не застонала. И наконец, так ничего и не добившись, на голову ей, по приказу главнокомандующего, надели докрасна раскаленный чугунный котел.

Она скончалась, стоя на костре, коронованная этим страшным мученическим венцом.

Гуссейн-паша предпринял последний, решающий штурм крепости. Он бросал в бой все новые и новые силы. Он бил по городу из пушек, не жалея ни свинца, ни по­роха, ни ядер. Огненные стрелы посвистывали днем и ночью.

Шесть дней и шесть ночей все снова клокотало вокруг.

Казаки и атаманы подумали, что их час пробил. Почти все они, их жены и дети давно были перекалечены, переранены, и не было никакой надежды на спасение.

Бросили они оружие на землю и стали прощаться друг с другом. Женщины, увидев это, с рыданьями упра­шивали своих мужей не терзать их души своим отчая­нием, биться до конца с басурманами.

Казаки и атаманы не слушали жен. Перед лицом смерти надели они чистые рубахи, помолились богу, уповая на его заступничество и милость, и, помолившись, сказали слова последнего прощания:

– Прости нас, православный царь Михаил Федорович. Простите нас, казаков, святейшие вселенские патриархи. Простите нас, митрополиты, архиепископы и епископы. Простите нас, архимандриты, игумены и весь священнический чин. Простите нас, все православные христиане! Простите нас, жены наши и дети. Простите нас, леса темные и дубравы зеленые. Простите нас, поля чистые и тихие заводи. Простите нас, море синее и реки быстрые. Прости нас, государь наш тихий Дон Иванович. Уж нам по тебе, атаману нашему, с грозным войском не ездить, дикого зверя в чистом поле не стреливать, рыбы не лавливать. Не бывать уж нам на святой Руси!

Поморили нас бессонием. Смерть наша идет за веру христианскую, за имя царское, за все государство Московское!

И чтоб умереть не в ямах земляных, не в затхлых от трупов местах, а в чистом поле, казаки и атаманы в полночь взяли оружие, иконы чудотворные и пошли с ними смело на вылазку. И побили они на вылазке в страшной смертельной схватке многие тысячи турецких воинов.

Свежими трупами усеялись поля, берега Дона чистого, моря Азовского.

А утром Гуссейн-паша заметил в своем таборе под всеми шатрами воду. Это казаки выпустили в подкопы турецкие из канав и ериков воду и затопили ею весь вражеский стан. От той воды и грязи турки не имели покоя.

Сидели казаки в осаде девяносто три дня и девяносто три ночи. Ели они в ту пору одну конину, все съестные запасы подошли к концу. Хлеба у них осталось в закромах на всех воинов три пуда. Пороха и свинца не оказалось вовсе. Ядра для крепостных пушек кончились. Ряды защитников сильно поредели.

Наступило достойное отмщение басурманам. Мужество и храбрость казачья одолели несметную вражескую силу.

На рассвете враги заметались, забесновались и, покрытые вечным позором, побежали от стен города, спасаясь от гнева донцов.

А казаки и атаманы, вернувшись в крепость после тяжелого, изнурительного боя, полегли где попало и уснули как мертвые. Казачьи женки зорко стояли на караулах, охраняя крепость и тревожный сон измученных казаков.

Тихо стало над Азовом. По степи бродили оседланные кони. Мертвые тела турок валялись не только на поле, но и в брошенных шатрах.

Казаки и атаманы отслужили благодарственный моле­бен и дали слово построить Донской монастырь в честь Иоанна Предтечи и Николы Чудотворца.

– А в том монастыре, – говорили они, – будут жить и доживать свой век все увечные донцы и запорожцы. И игуменом в том монастыре поставим попа Серапиона.

Турецкая армия, внезапно сняв осаду, пошла разными путями восвояси. Гуссейн-паша не торопился с возвращением в Стамбул. Не спешил вести потрепанный султанский флот в Порту и Пиали-паша. Бесславно закончился поход турецкой армии под Азов. С позором, в великом беспорядке бежала она из-под Азова, терпя нужду, ли­шения, голод. Как побитые собаки, забились турецкие военачальники в глухие уголки Кавказа и Крыма и грызлись между собой, боясь гнева султана.

Великий муэдзин эфенди Эвлия, воспользовавшись по­кровительством Бегадыр Гирея, исполнил свою кровавую миссию, хотя и не поведал о том в своих записках потомкам.

На одном из пиров в Бахчисарае он подсыпал яду в вино крымскому хану.

Это было удобное убийство. Многие беды можно было свалить на Бегадыр Гирея, который якобы хуже всех служил султану Ибрагиму.

Прошло не так много времени, и сильно поредевшая турецкая армия вернулась на родину. Не отсекли голову Гуссейн-паше. Не потерял своей головы и адмирал Пиали-паша. За них молила султана Ибрагима сама Кизи-султане. Им даровали жизнь. Одновременно верховный визирь Аззем Мустафа-паша неизвестно за какие дела и заслуги получил адмиральский чин и обширные поместья. Должно быть, за то, что грозил в самое короткое время собрать гораздо большую армию, новый флот и двинуть их на новую осаду Азова. «Азов будет лежать у моих ног! Азов будет моим!» – кричал он во всеуслышание.