— Пахнет бахвальством, товарищ комсорг, как вы считаете? — спросил я.

— Немножко есть, — нехотя согласился Свиридов, — зато смешная.

— По-моему, о Поедайло не стоит больше...

— Я думаю, стоит. Стоит, товарищ командир! — горячо перебил матрос. — Он такой болтун! Его ничем не проймешь. Разрешите, товарищ командир?

— Что разрешить? — не понял я.

— Пробрать его.

— Проберите, кто вам запрещает! Но имейте в виду, Поедайло сам очень сильно переживает, и... и надо знать меру во всем.

— Есть, товарищ командир! — у Свиридова заблестели глаза. — Карикатуру переделать?

— Хм... — задумался я. — Ладно, оставьте так. Жалко — много труда затрачено. Кто рисовал?

— Костя Тельный. Ему старшина Гудзь, правда, помогал... Учит любить труд, — усмехнувшись, пояснил комсорг.

Свиридов не успел уйти, как явился Каркоцкий, Он доложил о неправильном поведении части подводников. Особенно ему не понравился Гудзь, который излишне нервировал своих подчиненных.

— Надо бы пробрать как следует этого губернатора отсека, — закончил парторг.

— Поговорите с Цесевичём, — посоветовал я. — Умерить старшину, конечно, следует, но пусть это сделает сначала его непосредственный начальник. Если не поможет, пустим в ход тяжелую артиллерию общественности.

Разговор коснулся и матроса Поедайло. Каркоцкий считал, что «Малютку», как подводную лодку, одержавшую первую боевую победу, в базе будут встречать очень почетно. И люди, склонные к зазнайству, могут не в меру распоясаться. К таким людям старшина относил Поедайло.

— Раз он трус, то, конечно, зазнайка и пьяница, — утверждал парторг.

— Ну, у нас он еще не напивался.

— У нас он еще ни разу не увольнялся вообще... — Если напьется, посадим под арест на всю катушку.

Каркоцкий был прав: в базе нас встретили с большими почестями. Несмотря на ранний час, подводники всего соединения выстроились на палубах кораблей. На мачтах развевались разноцветные флаги, приветствовавшие наше возвращение из боевого похода.

Нос лодки подошел к плавбазе. Я побежал по трапу на палубу корабля, где стоял комдив.

— Товарищ капитан второго ранга, подводная лодка «Малютка» вернулась из боевого похода. Уничтожена фашистская баржа с грузом и поврежден транспорт. Механизмы лодки исправны, личный состав здоров! — взволнованно доложил я Льву Петровичу.

Лев Петрович принял рапорт. При этом он смотрел на меня, как смотрит отец на сына, выдержавшего трудный экзамен.

За официальной частью последовали дружеские поздравления и пожелания. На «Малютку» пришло так много людей, что, казалось, и одна десятая их не войдет в тесные отсеки подводной лодки.

Однако не только радости и торжества ждали нас в базе. Пока мы были в походе, на сухопутных фронтах события развернулись с большой быстротой и очень неудачно для нашей армии и флота. Последние известия в море мы не слушали.

Комиссар дивизиона подробно рассказал нашему экипажу о последних событиях. Только непоколебимая вера в правоту нашего дела, во всемогущество нашей великой партии поддержали нас при известии о новых оставленных нами городах и селах.

Шли самые тяжелые дни Великой Отечественной войны. Опьяненные временными удачами, немецко-фашистские войска рвались вперед.

Пал героически сражавшийся в течение восьми месяцев с превосходящими силами врага Севастополь. Гитлеровские полчища устремились на Кавказ: заняли Апшеронскую, Грозный и подошли к Моздоку. Началась ожесточенная битва на подступах к Сталинграду; в жестокой, бесчеловечной осаде держался Ленинград, поражая все человечество своим мужеством и героизмом,

Над Родиной нависла грозная опасность.

Экипаж «Малютки» и не помышлял об отдыхе. С самого утра следующего же дня началась подготовка к новому походу. После утреннего доклада командиру дивизиона я возвратился на лодку. Работы на корабле были в самом разгаре: проверялись и испытывались механизмы и боевая техника, устранялись мелкие неисправности, перебирались и чистились машины и приборы.

— Товарищ командир, матрос Поедайло вернулся с берега с фонарем и большой шишкой на голове, — доложил мне механик, как только я поднялся на мостик.

— Что за фонарь и шишка? — недоуменно переспросил я.

— Синяк под глазом, и опухоль на голове... Наверное, от воздействия палки или какого-нибудь другого твердого предмета первой необходимости при обороне, — обстоятельно доложил Цесевич.

— Синяк большой? — задал я первый пришедший в голову вопрос.

— Глаза не видно, затек...

— А как он объясняет?

— Говорит: упал... Но врет, конечно...

— Передайте, чтобы во время перерыва вызвали ко мне! — прервал я Цесевича.