Воздух как будто стал сгущаться, потрескивать, внезапно от лепнины на стенах, от потолка стали отделяться и проскакивать голубые искры… я услышал грозный рев над головой, крики в коридоре, но не останавливался и продолжил читать. Потом прекратил и замер, ожидая смерти. И она пришла.

Крыша дворца внезапно улетела, сорванная со стен громадным хоботом смерча, окна вылетели, рассыпавшись хрустальными обломками, сверкающими в свете вспышек молний. Было трудно дышать, как будто воздух уплотнился и стал густым, как варенье. Мне подумалось: скорее всего, упало давление. В комнате закружились и завертелись вещи — занавески, книги, покрывала с кровати… Сорвало балдахин, а потом закружило и саму кровать, стряхнув с нее труп канцлера. Он тоже стал метаться по комнате, ударяясь о стены и оставляя на них кровавые ошметки.

Я все еще стоял в самом центре вихря, где было относительно нетронутое пространство — глаз урагана. Но это пространство все сжималось и сжималось — я не закрывал глаза, хотелось все видеть в последние минуты жизни… Стены начали разваливаться, рев достиг такой силы, что, если бы я кричал, никто не смог бы услышать меня и на расстоянии полуметра. Наконец — удар по голове… и благословенная темнота. Последняя мысль была: ну, вот и все…

Пробуждение было тяжелым, мучительным… Что-то лежало на мне, придавливая грудную клетку так, что трудно было дышать. Я открыл глаза и осмотрелся, морщась от боли в шее: на мне, одной стороной, лежал дубовый стол с подломившейся ножкой — он принял удар огромной балки перекрытия, сломавшись, но не позволив раздавить мне грудь. Попробовал сдвинуться — ни в какую, дышать было трудно.

Я слегка запаниковал: глупо остаться в живых, чтобы потом попасть в руки правосудия. Вдруг кто-то из охранников остался жив — они сразу меня вычислят, чужой на территории поместья! Отчаянно дернувшись, попробовал сместить с груди тяжесть — показалось, что поддается. Еще, еще рывок — определенно сдвигаюсь в сторону. Напрягся изо всех сил… и выполз из-под балки.

Огляделся — впечатление было такое, как будто по дворцу били огромной гирей, прицепленной к автокрану, — той, которой разрушают старые дома: все лежало разбитое, разрушенное. В свете поднимающегося светила была видна яхта канцлера, валяющаяся на берегу в двухстах метрах от причала, — она сломала три больших дерева и повисла, пронзенная насквозь, как на зубьях вилки. Я раньше видел по телевизору картины прошедших торнадо, ураганов — так это было оно самое.

Весь берег был усыпан обломками, трупами людей и животных. В порту был виден огромный корпус «Черного принца» — он был перекошен. Видимо, его выбросило на причал, двух мачт не хватало, а с оставшейся свисали клочья снастей. Меня кольнуло чувство вины — я не хотел уничтожать прекрасный корабль, надеюсь, его еще можно восстановить. Каково будет капитану Блисторну видеть свое детище в таком печальном состоянии? Потом обозлился: он тоже косвенно виноват в том, что произошло. Если бы у него хватило ума обратиться к тому, кто не захотел бы меня кинуть с камнями, этого бы не случилось.

Я еще раз оглядел поместье… бывшее поместье, его больше уже не было, город — полгорода тоже уже не существовало — и пошел к пролому в стене, сделанному большой повозкой, словно таран прошедшей через четырехметровую стену. Все тело страшно болело: ребра (похоже, два или три ребра сломаны), голова (по ней пришелся удар обломком стены) — болело все так, что я не мог сосредоточиться и понять, что же именно болит больше всего. Заставил себя ковылять, все дальше и дальше уходя по дороге, по направлению из города.

Идти было трудно, нужно было преодолевать завалы из деревьев, повозок, обломков домов — иногда приходилось делать крюк, чтобы обогнуть завалы мусора. Вот это я постарался! Теперь империи ничего не стоит захватить город, после таких-то разрушений. Покопался в себе: мучает ли меня совесть? Убедился — нет, не мучает. Против меня была открыта война — я ответил, как мог. Не надо было меня трогать, моих близких. Это как Содом и Гоморра — за грехи жителей ответил город.

«Ты уподобляешься Богу, Витя? — спросил я себя с горькой усмешкой. — А почему нет? Если он всеведущ, то ничего не происходит без его ведома, и это наказание городу неспроста. Ладно, хватит рассуждать о теологии и своем месте в этом мире — раз уж остался жив, надо двигаться к пещере гномов!»

И я поковылял дальше, морщась от боли и не позволяя себе упасть и забыться где-нибудь под кустом…

Сколько часов я шел — уже не помню, все слилось в сплошной кошмар. Удивляюсь, что я вообще смог найти вход в пещеры. Было уже светло, время — за полдень. Последние сотни метров я преодолел, шатаясь, падая, снова поднимаясь, — на одном упрямстве. Помню, что я ударялся головой о камни, деревья, мое лицо превратилось в сплошную кровавую маску, наконец передо мной оказалась каменная стена… чьи-то сильные руки подхватили меня, открылся темный проем.

Дни болезни помню плохо — меня переворачивали, вливали какие-то жидкости внутрь, потом ко мне кто-то подошел, и я услышал голос:

— Выйдите все! Оставьте меня рядом с ним!

Я почувствовал зуд во всем теле — зудело так, что я стал вертеться на месте, и тяжелая ладонь пришпилила меня:

— Лежи, не дергайся, скоро пройдет!

В глазах прояснилось, и я увидел перед собой старого-престарого гнома с седой бородой, похожего на персонаж из какой-то сказки: бочкообразное тело, борода чуть не до полу, морщинистое широкое лицо и ярко-голубые глаза, больше приличествующие молодому человеку, чем такому замшелому пню. Я улыбнулся своим мыслям и сказал: